«Синао» - «промывание мозгов» - Михаил Георгиевич Степанов

при жизни его могут свергнуть другие, да и после смерти он может подвергнуться нападкам. Когда имеешь „изм“, положение становится иным. Смотрите: у Маркса есть марксизм; II Интернационал раскололся на множество группировок, но никто не посмел выступить против Маркса и марксизма. У Ленина есть ленинизм; в III Интернационале и ВКП (б) тоже было немало групп и течений, однако никто не выступал открыто против Ленина и ленинизма. У Сунь Ятсена есть суньятсенизм; и вот, несмотря на кавардак и обилие группировок в гоминьдане, никто не смеет выступать против Сунь Ятсена и суньятсенизма. Если я не создам своего „изма“, то даже в том случае, если VII съезд партии изберет меня председателем ЦК партии, меня могут свергнуть».

Итак, Мао Цзэ-дуна, видно, волновал прежде всего и главным образом вопрос собственной власти. Теория для него (он именовал ее «измом») не ключ к познанию законов общественного развития, не инструмент перестройки общества на разумных, достойных человека началах, а некий «спасательный круг», позволяющий держаться на поверхности бурной политической жизни.

Спекулируя на популярности марксизма-ленинизма у населения Китая, пропаганда много лет подряд внушает людям, что «идеи Мао Цзэ-дуна» являются «развитием марксистско-ленинской теории». Вместе с тем власти делают все от них зависящее, чтобы помешать народу Китая овладеть марксизмом-ленинизмом. И понятно, что в этих условиях часть населения страны принимает маоистский суррогат за марксизм-ленинизм, а самого Мао — за «Великого Учителя».

К этому нам хочется добавить два высказывания Мао Цзэ-дуна. Признание первое: «Я тоже прочитал немного книг основоположников марксизма, не знаю, сколько они написали…» (1957 г.). Второе признание: «Я не изучил как следует все разделы марксизма…» (1959 г.).

Миф о всемогущем

Для того чтобы придать ложное величие и блеск фигуре Мао Цзэ-дуна, в жертву приносились и подлинная китайская история, и культура страны. И то и другое безжалостно и грубо фальсифицировалось пекинскими идеологами. Причем тех, кто обслуживал сиюминутные политические интересы пекинского руководства, не смущало даже то, что нынешние установки могут входить в очевидное противоречие с тем, что говорил об этом ранее Мао Цзэ-дун.

Так, во многих своих статьях и выступлениях Мао Цзэ-дун нередко цитировал Конфуция в поучение читателям и слушателям. В 1964 году, например, Мао Цзэ-дун с уважением отозвался об этом древнем китайском мыслителе. Зато во время антиконфуцианской кампании, достигшей большого политического накала в 1974 году, Конфуция поносили самыми последними словами.

Здесь не место приводить многочисленные примеры примитивной вульгаризации культурного наследия китайского народа, грубой фальсификации истории страны, особенно истории КПК. Скажем только, что история беззастенчиво «переписывалась» под Мао Цзэ-дуна, с тем чтобы на всех ее этапах обнаружить пресловутую маоцзэдуновскую «борьбу двух линий» («правильную» Мао Цзэ-дуна и «ошибочную»), доказать на любом материале «правоту» Мао Цзэ-дуна.

Так были отодвинуты в тень, на периферийные пути истории все выдающиеся китайские революционеры нашего века. Непомерно раздутая пропагандой фигура Мао Цзэ-дуна заслонила собой чуть ли не весь китайский народ. Маоцзэдуновская историография утверждает, что истина всегда на стороне Мао, победа — тоже. Мао в ее изображении походил на демиурга. На героя китайской мифологии Пань-гу, сотворившего мир.

Одна из старинных китайских книг повествует: «Пань-гу вытянулся, толкая небо дальше ввысь, а землю вниз… И так как обладал он волшебной силой, то в конце концов сумел отделить небо от земли».

Вот и китайская пропаганда хотела внушить людям, что Мао Цзэ-дун, чуть ли не обладающий «волшебной силой», с помощью своей пресловутой «борьбы двух линий» успешно отделяет истину от заблуждения.

«После того как Пань-гу отделил небо от земли, он, опасаясь, что они вновь соединятся, уперся ногами в землю и подпер головой небо. Так он стоял, изменяясь вместе с ними».

К политической мифологии прибегала и китайская пропаганда, стремясь внушить своей аудитории представление о председателе Мао как о некоем гиганте, подпирающем головой политический небосвод.

При активном личном участии

Знакомясь с этими строками, наш молодой читатель, возможно, задаст себе вопрос: имел ли Мао Цзэ-дун полное представление о масштабах культа своей личности?

Да, имел. Более того, он вносил свой личный вклад в нагнетание культа, всемерно используя его как политическое и пропагандистское оружие.

Так, перед «большим скачком», чтобы подхлестнуть народ, Мао Цзэ-дун совершил большую инспекционную поездку по стране, а чтобы убедить народ в своем «очень хорошем здоровье» — еще и заплыв по Янцзы. К тем же самым уже проверенным способам воздействия Мао Цзэ-дун прибегнул и накануне «культурной революции». Как перед «большим скачком», так и перед «культурной революцией» пропаганда начала еще более неумеренно, чем обычно, превозносить Мао Цзэ-дуна.

Мао Цзэ-дун не только обдуманно и хладнокровно использовал культ своей личности. Он «дозировал» его в зависимости от политической обстановки и целей, которые перед ним стояли.

В декабре 1970 года Мао Цзэ-дун сказал американскому публицисту Э. Сноу, что с 1965 года «власть в значительной степени вышла из-под его контроля». Вот почему он заявил тогда о необходимости усилить культ личности.

И действительно, Мао Цзэ-дун в разное время отдавал распоряжения то несколько приглушать, то всемерно нагнетать культ своей личности.

Осенью 1971 года, например, с политической сцены Китая исчез бывший «верный соратник» и «заместитель председателя Мао» Линь Бяо. Через некоторое время после этого пекинская пропаганда начала всячески поносить Линь Бяо, называть его «черным бандитом», «двурушником» и т. д. У многих возникал совершенно естественный вопрос: как же всех этих качеств Линь Бяо не видел раньше «гениальный» Мао Цзэ-дун? Пытаясь хоть косвенно дать ответ на этот щекотливый вопрос, пропаганда, с одной стороны, заявляла, что-де Мао Цзэ-дун старался воспитывать Линь Бяо, с другой стороны, давала понять, что в раздувании культа личности Мао Цзэ-дуна во время «культурной революции» повинен все тот же Линь Бяо.

Итак, Мао Цзэ-дун варьировал степень нагнетания культа своей личности. Однако изменения эти носили лишь формальный характер, не затрагивающий сути дела. Диапазон этих колебаний был невелик. Он психологически колебался между такими крайними точками, как «Верховный правитель» (в моменты политической напряженности) и «Сын Неба» (в более спокойные времена).