Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

В то время на поверхность еврейской жизни всплыла фигура Теодора Герцля, и вместе с ней сионистская идея стала очень популярной. Об этом писали в еврейской прессе, об этом говорили повсюду, проводили собрания, читали лекции. Меня пригласили на некие лекции. Я посетил их, хотя они были нелегальными. В это время я слышал речи Яшунского[104], Членова[105], Моцкина[106] и Подлишевского[107]. Я побывал однажды в богатом доме, на тайном собрании сионистов и с тех пор считаю себя сионистом.

В один прекрасный день в нашем отеле появились странные гости. Один — раввин Соловейчик, доктор Брук[108], какой-то великий бунтовщик Зиф, другой раввин из Лиды — Рейнес[109] и многие другие. Все они наполнены какими-то тайнами, проводят консультации, и к ним приходят Яшунский, Членов и Подлишевский. Они вызывают меня и признаются, что у некоторых из них нет загранпаспорта, а им нужно ехать в Женеву в Швейцарию. Они хотят, чтобы я достал для них паспорта. По поводу денег, говорят, «не о чем беспокоиться», но паспорта им нужно получить как можно скорее, в течение пяти дней. Я узнал, что они собираются на первый Сионистский конгресс[110] в Женеве. Но я сказал в паспортном столе, что некоторые из них едут за покупками, другие к светилам медицины, а остальные на воды. В назначенное время они получили паспорта, и я был счастлив, что позаботился о них, потому что смотрел на них как на святых, как на сверхлюдей, как на спасителей моего народа.

Через несколько дней я с величайшим вниманием прочитал отчёты Конгресса и был точно проинформирован обо всем, что там происходило.

С первого конгресса Теодор Герцль стал самым популярным евреем во всём мире, и у угнетённых еврейских масс появилась очень светлая надежда на национальное спасение. В то время мы почувствовали, что в еврейской жизни наступила новая эпоха — эпоха возрождения еврейского народа. И меня охватило прекрасное настроение. Вокруг большой яркой звезды — вокруг доктора Герцля — сияли и другие звезды — имена Макса Нордау[111], Израэля Зангвилла[112] и многих других.

Собралась еврейская интеллигенция, даже много ассимилированной интеллигенции, и все рассказали о еврейских страданиях, о нашей ненормальной жизни, и показали путь к свободному, нормальному еврейскому существованию, при котором мы сами будем себе хозяевами, и только мы будем определять своё место в жизни. Мне стало ясно, что пути свободного еврейского национального развития ведут через Землю Израиля. Лучшие сыны нашего народа взяли на себя задачу осуществить самую прекрасную мечту еврейского народа за последние 2000 лет — вернуть еврейскую землю еврейскому народу и еврейский народ еврейской земле. Эта идея пробудила широкие еврейские массы, призвала их к национальной свободе, зажгла великим идеалом, дала им цель в жизни, дала им утешение в их горестях, дала им смелость и надежду на решение.

Съезд завершил свою работу, делегаты разъехались по своим местам проживания, а делегаты, уехавшие на него несколько недель назад, вернулись в мою гостиницу. Они приехали счастливые, полные энтузиазма, наполненные новыми ощущениями и впечатлениями. Они не переставали говорить о съезде ни на одну минуту, и их речи также наполняли меня величайшим энтузиазмом.

Из моих друзей среди молодёжи в Варшаве я был единственным, кто с таким энтузиазмом относился к сионизму. У моего друга Рафаэля Лейба Исааксона тоже было такое же отношение, но его в то время не было в Варшаве. Оказавшись в Швейцарии, он написал мне оттуда восторженное письмо о съезде, на котором присутствовал с большим удовольствием. Все остальные мои друзья были не согласны с сионизмом. И мы с ними часто спорили и ссорились. У них был другой идеал. Они говорили о всем человечестве и очень восхищались Карлом Марксом, который показал путь к освобождению всего человечества и средства создания нового общества трудящихся — социалистического общества, — которое будет включать в себя евреев, и сделает всех счастливыми.

Я, конечно, тоже был за это, но мне совсем не нравилось, что они не включили еврейский национальный вопрос в свою программу, ведь они считали еврейский вопрос частью общечеловеческих проблем и полагали, что нам не нужно выделять наш вопрос из других требований. «Нам нужно вести только классовую борьбу, — утверждали они, — а не национальную борьбу». В целом национализм не был у них популярен. Кроме того, они отрицательно относились ко всем ценностям еврейской жизни. Их космополитизм оттолкнул меня от них.

Они — друзья моей юности — несли в себе тайны. У меня завязались новые знакомства с молодёжью из Брянска, Белостока, Гомеля, Минска и Вильно. Все они делали какую-то работу, о которой я ничего не знал. Правда, меня это интриговало, но спрашивать их об этом с моей стороны было бы бестактно. Наши отношения стали очень близкими, и мы чувствовали, что становимся друзьями.

В это время в Варшаву приехал Ш. Закс, мальчик лет восемнадцати или девятнадцати, и вселился в мою комнату. Поскольку кровати для него не было, и платили ему очень мало, он спал на большом ящике. Он прекрасно разбирался в еврейских знаниях. Наверное, набрался в иешиве. Он хорошо знал русский и немецкий и уже был светским человеком. Изучал Карла Маркса и начал переводить политическую экономию Богданова[113] на идиш. В свободное время он изучал политическую экономию с еврейскими рабочими. В то время знание политической экономии было необходимой предпосылкой для более способных и проницательных интеллектуалов и рабочих. Это дало им возможность выйти на передовые позиции борьбы за социализм.

Вскоре к нам присоединился и мой друг Кастелянский, потому что мы уже спали в одной комнате. Через них я познакомился с первыми еврейскими социалистами, основавшими организацию Бунд в Варшаве. Тогда я впервые столкнулся с нелегальной брошюрой. Должно быть, это было в 1898 году. Я зашёл к одному интеллигентному молодому человеку из их кружка по фамилии Шерешевский из Брянска. В его комнате я никого не застал. На кровати я увидел стопку русских Библий и журнал на идише. Мне стало очень интересно. Впервые я увидел еврейский журнал, а я и понятия не имел, что еврейские журналы где-либо издаются. Раньше я даже никогда не видел газеты на идише. В России царское правительство этого не допускало. С внутренней дрожью я разглядывал журнал. Он назывался «Ди цукунфт» («Будущее»)[114]. Его выпустили в Нью-Йорке, в Америке. А на обложке стоял большой штамп красного цвета, а посередине —