Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Я подумал, — он, Перец, уже делает меня сильнее. Он спрашивает моё мнение.

Поэтому я собираюсь с силой и говорю ему:

— Я прочитал это с большим интересом. История захватила меня. Это было нехорошо с его стороны. Но ей не нужно было так его оскорблять и называть «зверем». Он не более чем человек, а она не более чем человек… и их отношения обычно были человеческими. Она виновата, а не он.

И я думаю про себя: «Как он относится к моему возрасту?» Думаю, что он предпочёл бы провести время с девушками. Хинде очень застенчивая, но она бы не испугалась, как я.

— Ты читал что-нибудь моё?

Он стоит слишком близко ко мне.

— Да, — отвечаю я, как ответил бы матери.

— Что же ты прочитал? — спрашивает он.

— Большую часть Ваших произведений.

— А какие истории тебе нравятся больше всего?

— Он, Перец, спрашивает у меня мнения о его произведениях. Мне нравится всё. Он смотрит на меня. И я не знаю, как и что ответить, — с горечью думаю я.

— Ну, действительно, какое произведение тебе больше всего нравится.

— Из хасидской жизни, — ответил я.

— Чего тебе там так нравится?

— Душевность, преданность друг другу, демократический дух, который царит среди них. Хасидская жизнь мне совершенно неизвестна, а вы подарили мне самую прекрасную жемчужину хасидской жизни.

(Сборника его произведений в то время ещё не было. Они были разбросаны по разным непериодическим изданиям, по сборникам и приложениям к сборникам. Только через год вышел сборник его произведений на идише — юбилейная книга: «Юбилейная книга»).

Весёлый, живой, с блестящими, восторженными глазами, он закричал Ашу: «Шолом, Шолом, литвак в деле разбирается». И когда Аш и девушки подошли к нам, он сообщил нам своё решение: «Я поеду с вами в Лазенки, и там мы зайдём в Млетчарню (молочный дом) и я вам всем почитаю».

Затем у нас был замечательный Йом-кипур… Йом-кипур, который никогда не забудется.

Позднее, мне удавалось часто с ним встречаться. Я даже однажды получил от него подарок — жестяную трубку.

За это время я познакомился и подружился с очень отзывчивой Верой Беленькой. В её доме поселился Авраам Рейзен[120], недавно приехавший из Минска. Я о нем ещё не знал и не слышал. Это имя было мне совершенно незнакомо. Вера представила меня ему, и когда мы остались одни в комнате, он рассказал мне, что он из Койданово, служил в армии и почти всё время находился в команде музыкантов. Он рассказал мне о Каунасе, где он служил, и о том, что он еврейский поэт.

— Вы читали моё стихотворение «a gezint zalbe akht»? — спрашивает он меня.

— Нет. — отвечаю я.

— А моё «Ка означает лён»?

— Нет.

— Он удивился, — и мне стало стыдно.

Но это не повредило. Он мне понравился, и мы подружились.

В доме Беленькой я познакомился с целым рядом начинающих еврейских писателей с Номбергом[121], Гофштейном, Гнесиным[122], Быховским, Яковом Левиным[123] (впоследствии он стал постоянным сотрудником «Друга»[124]). Я помню вечер Шавуота. Мы все встретились в Саксонском саду. Мы долго гуляли и умирали от голода. Нас было десять или двенадцать человек. Мы остановились поесть и выпить в довольно известном польском ресторане для лучшего общества. Каждый знал, что у него мало денег, но все думали, что деньги есть у других. И мы пустились в загул. И мы расслабились. Заказывали различные шнапсы. Полноценный обед для всех. Переулок был слегка засыпан снегом. Поздно вечером нам выставили счёт. А когда все вытащили все свои деньги и собрали вместе, оказалось, что нам не хватает рублей десяти, чтобы заплатить полностью. Нам оставалось только послать к знакомым, чтобы они одолжили нам десять рублей и выручили нас из ресторана. Прошёл почти час, пока десять рублей принесли. К этому времени мы прочитали все газеты. Официанты пронзали нас своими хищными глазами. Наше прежнее радостное настроение совершенно исчезло, и мы были настолько подавлены, что не могли сказать друг другу ни слова. Наконец пришёл наш посыльный (кажется, Гнесин). Он безуспешно побывал в нескольких местах, поэтому решил пойти к Раковской, владелице еврейского учебного заведения. Он разбудил её и получил десять рублей, которые освободили нас от ареста в дорогом ресторане.

В то время мы любили поиграть. Люди клали человека, закрывали ему глаза и давали ему пощёчину, и несчастный должен был узнать, кто её дал, и, пока он не угадывал, его продолжали бить. И однажды, помню, в субботу утром после многих жертв пришла очередь Номберга, и он категорически отказался ложиться. Все пришли в крайнее возмущение. Как так? Почти всем дали пощёчины, он сам принимал участие в битье других, а когда настаёт его черёд, он не хочет. Подобная несправедливость произошла у нас впервые. И кто-то дал команду: «Положить его!» Номберг ни за что не хотел ложиться и защищался изо всех сил, пока не схватил бутылку пива и не швырнул её в кого-то. Само собой разумеется, что он никому не причинил вреда, но один этот поступок настолько расстроил всех, что мы со злостью схватили его и так пинали и тащили, что просто удивительно, что ему удалось выбраться. Мне кажется, на той вечеринке я познакомился с Залманом Шнеуром[125].

Нам также нравилось играть с мнениями и характеристиками. Вскоре из Швейцарии приехал мой лучший друг Рафаэль Лейб Исааксон, и я проводил с ним всё свободное время. Мы вместе ходили в театр, на концерты, на лекции, в гости, часто путешествовали с ним. Я познакомил его со всеми своими новыми знакомыми и друзьями, и со временем его комната стала местом, где мы все встречались. Мы всегда читали одни и те же книги и, прочитав, проводили время, разговаривая о них. В дискуссиях мы всегда вместе выступали против бундовцев, т.е. против бундовцев и социал-демократов. Нас звали Бобчинским и Добчинским[126].

И однажды среди бела дня произошёл первый арест бундовцев в Варшаве. Были арестованы Закс, Кастелянский и мой старший брат Моше. Утром, когда я узнал об этом, они ещё находились в отделении полиции. Я немедленно пошёл туда и был принят в участке. Я провёл с ними десять минут. Моего брата быстро освободили, Кастелянского продержали немного дольше, а Закса ещё дольше. Они сидели в Варшавской крепости. Закс быстро установил со мной связь на свободе и при каждой возможности давал мне задания. Некоторые деньги, поступающие к нему из мест, где он преподавал,