Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Это всё было в нашу молодость, когда люди были совсем молодые, наивные и непрактичные. А в молодости всё так красиво!

В минских казармах

В это время я сдал экзамен на преподавателя для студентов «еврейской веры». Но я не мог воспользоваться своими правами, потому что мне пришлось пойти на военную службу, и начальство считало меня солдатом. На военном сборном пункте в Слуцке, откуда призывники отправлялись в разные точки огромной российской земли, по моей просьбе меня направили служить в Минск. Из-за образования моя служба была легче, я был «привилегированным солдатом». Тем не менее я пошёл вместе со всеми призывниками из Слуцка в Минск пешком, и мы шли четыре долгих, изнурительных дня с утра до вечера, а ночью спали в деревнях, в крестьянских домах, на печи, на скамье. Было очень некомфортно: на печи было слишком жарко и жёстко, а на лавке было жёстко и холодно. Только в Старой Дороге один богатый еврей оттуда пригласил меня погостить у него. У него была лесопилка, большой и уютный дом. Там у меня была хорошая еврейская еда и хорошая кровать для сна. Хозяин и его жена оставались со мной до поздней ночи. Они знали о моем деде, старосте Несвижа, и моем отце, адвокате в Мире, они знали также моего прадеда и многих его детей, и они задавались вопросом, что же мог сделать Мышковский, чтобы идти пешком из Слуцка в Минск.

На следующее утро они приготовили мне хорошую еду. Я быстро поел и побежал к своим рекрутам, и мы пошли дальше.

Слава богу, мы добрались до Минска и нас загнали в большой двор ждать «Начальство». Голодные, ужасно уставшие, с тюками на плечах мы стояли долгие часы в ожидании офицеров, которые должны были решить, в какой должности и звании должен служить каждый из нас. Тем временем во двор вошёл солдат, очень красиво одетый, и подбежал ко мне с криком: «Кого я это вижу — я никак не ожидал, что ты будешь служить. Подожди, я позабочусь, чтобы ты попал в хорошую компанию и к хорошему офицеру».

Так меня встретил мой друг Жилицкий, окончивший городскую школу на год позже меня. Он мне сказал, что лучшим полком для меня будет одиннадцатый, потому что командир там пьяница и из-за своего пьянства он больше в госпитале, чем в полку, и он позаботится о том, чтобы меня взяли, и там мне будет хорошо.

Вскоре прибыло много офицеров, и люди приступили к работе. Тем временем я заметил, как Жилицкий разговаривает с офицером и показывает на меня. И действительно, вскоре офицер подошёл ко мне и сказал:

— Будь в моей роте в одиннадцатом Серпуховском полку и, если офицер спросит тебя, почему, скажи ему, что у тебя там много земляков.

Так и произошло, и они нарисовали мелом на моем пальто цифру одиннадцать.

Я, хоть убей, никогда не забуду приём, который мне оказал унтер-офицер Баранович, когда я впервые вошёл в казарму, уставший и голодный.

— Серый (Новичок)? — спрашивает он меня.

— Да, — отвечаю.

— Как тебя зовут?

— Ной Мышковский.

— Еврей?

— Да.

— Лавочник?

— Нет.

— Конокрад?

— Нет.

— Выкармливаешь свиней?

— Я никогда не был мужиком, — ответил я сердито.

— Ты весьма мудр.

— Какой смысл в моей мудрости? — говорю я ему, — я устал и голоден, мне нужно где-то отдохнуть и что-нибудь поесть.

— Ты умный еврей. Сейчас не время есть. Около половины шестого вы получите еду и отдохнёте, располагайся здесь. Это будет твоё место для сна, а под кровать ты можешь убрать коробку с вещами.

Я лёг на жёсткую кровать и с огромным удовольствием почувствовал, как боль в плечах, в ногах и во всем теле начала проходить.

Утром я услышал приказ фельдфебеля, что Мышковский на особых правах — его нельзя будить по утрам и гонять на работу.

После этого он подошёл ко мне и объяснил, что никакой солдатской работы в роте я выполнять не буду, потому что буду её неофициальным писарем.

Во времена Николая Последнего евреям официально не разрешалось быть писарями даже в роте. Однако неофициально большинство писарей там были евреями, потому что в большинстве рот евреи были единственными грамотными. Без евреев нельзя было вести бухгалтерию, нельзя было зачитывать и исполнять приказы, нельзя было вести учёт продовольствия и учёт всех приходов и расходов… Евреи были писарями даже в полках и батальонах, хотя официально эту должность они не занимали. И было много случаев, когда на работу устраивались христиане, но её им не давали, потому что офицеры были уверены, что еврей справится с работой лучше, чем христианин.

Мой старший офицер со смешной фамилией «Дураковский Второй» вообще-то почти всегда находился в госпитале, он страдал алкогольным отравлением. Молодые офицеры мало интересовались ротой, солдатами и хозяйством. Фельдфебель замирал с ручкой в руке и просто не мог написать ни одного слова, как положено. Унтер-офицеры знали ещё меньше, едва могли прочитать что-либо напечатанное. Все они были чрезвычайно счастливы, что к ним пришёл человек, который «читает как вода течёт и пишет так быстро, что едва уловишь это глазами».

А работы у меня было достаточно: читать и писать все письма, которые солдаты получают и отсылают, целыми днями вести учёт того, что выдавалось солдатам и на кухню, читать приказы начальства роте и следить за их исполнением. Со второго дня меня назначили главным по роте, я с помощью полевого командира подбирал солдат на различные работы, вёл денежные счета. Поэтому меня одели в самые лучшие вещи, кормили специально и действительно хорошо, выделили особое место для сна и при этом меня даже освободили от занятий, от гимнастики, от маршировки на плацу и изучения солдатского устава. Моя работа никогда не длилась более четырёх часов в день. В остальное время я мог делать все, что хотел. Я ходил в город каждый день. Так совпало, что почти все мои знакомые, юноши и девушки, были бундовцами. По тогдашнему моему настроению я сам был и сионистом, и социалистом, а известные бундовцы считали меня чем-то вроде дикаря, и между нами шли дебаты почти каждый день до поздней ночи. Чем больше я узнавал еврейскую молодёжь Минска, тем больше восхищался её интеллектом и глубоким пониманием различных социально-экономических и политических вопросов. Все они читали много и по-настоящему серьёзные книги, все очень интересовались общей политикой страны. Были молодые люди с прекрасным образованием. Ничего подобного в Варшаве я не видел. Кроме того, юноши