Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

были евреями в полном смысле этого слова. Думаю, там я встретил самую интересную еврейскую молодёжь во всей Литве и Польше. Лучшая молодёжь была партийная. В целом демократическое движение было наполнено молодёжью. Даже великие были молоды. Тридцатилетний парень был уже стариком, и люди относились к нему с большим уважением.

Еврейские рабочие начали организовываться по своим профессиям. Бунд и сионисты уже имели свои сильные организации.

Русское правительство взяло на себя задачу искоренить крамолу в Минске и послало туда для этой цели жандармского полковника Васильева, одного из самых способных своих слуг. Он был учеником знаменитого полковника жандармерии Зубатова[143]. Они оба пытались убедить всех арестованных ими, что тем следует вести только экономическую борьбу, не смешивая её с политикой. Русское правительство поможет в этом рабочим и легализует таких рабочих, и они увидят, что рабочая ситуация может быть намного лучше, чем до сих пор.

Некоторые рабочие приняли это предложение и начали создавать независимые трудовые организации для экономической борьбы, с целью улучшения материального положения рабочих. Политические партии боролись с «независимыми» как могли. Тем не менее в моё время в Минске значительно выросло число «независимых» рабочих. В то же время значительно возросло и число организованных бундовцев и сионистов. Они тогда были активны в Минске…

Я был свидетелем первой демонстрации бундовцев в Минске. Многих тогда избили, покалечили, арестовали. Мы помним протесты после демонстрации. Я встретился с Альтером Винером (одним из тогдашних лидеров минского Бунда. Он умер несколько лет назад в Нью-Йорке, будучи официальным членом Коммунистической партии). В доме, куда мы зашли было шесть-семь протестующих. Они с величайшим гневом рассказали о жестокости минской милиции. Кто-то прибежал оттуда без куртки. Его хотели арестовать, но полицейский схватил его за куртку, он вырвался на свободу и убежал, оставив куртку в руках полицейского.

Григорий Гершуни[144] тогда жил в Минске и вёл невинные уроки для еврейских рабочих на русском языке. Он говорил о законах физики и химии. Я часто бывал на его лекциях. В первый раз я приходил в солдатской одежде. Потом, когда я заметил, как все поражаются единственному солдату в зале, я стал приходить в штатском.

Кто мог подумать тогда, что нежный благородный юноша Григорий Гершуни через несколько лет станет грозой официальной царской России?

Я выполнял свою работу в ротной канцелярии, даже провёл некоторые реформы. Я соблюдал очень старательно порядок отправки солдат на работы: рубка дров, расчистка снега, уборка казарм, туалетов и т. д. Я очень заботился о том, чтобы чёрная работа не легла слишком тяжёлым бременем на одних, в то время как другие спокойно прогуливались по казармам. С разрешения вышестоящего начальства я основал в роте школу: я, еврей, учил русских их собственному языку, русскому. Это очень трудная работа, но я научил некоторых из них, более способных, читать и писать. Вечером, после третьего приёма пищи, перед сном, я учил их петь русские народные песни.

Я завоевал души солдат. Я ещё раз поразил офицеров тем, что каждый день читал русскую газету и, кроме того, читал серьёзные книги неизвестных им писателей: Георга Брандеса[145], Макса Нордау, Жан-Жака Руссо[146]. Кроме того, я отпечатал от руки на твёрдом картоне имена и звания членов царской семьи, наших офицеров, полковников и генералов. И в офицерском клубе мои офицеры хвастались, что в их роте служит очень умный еврейский солдат. И когда я к Новому году представил своим офицерам полный отчёт об одежде, о кухне, где что числится, что было выдано, использовано и распределено в течение года, какие в настоящее время доходы и когда и что было израсходовано, я очень высоко вырос в их глазах. К счастью, они не знали, что у меня в казарме много книг и брошюр, ценных и вредных для существующих порядков, что я читаю литературу совершенно открыто, ни от кого не скрываясь, и что учу солдат петь народные песни. Как раз одну такую песню, про нагайку, танцевавшую на спинах демонстрантов 8 февраля, солдаты очень любили…

Вместе с нами в роте служили русские, латыши, татары и евреи. Солдаты любили рассказывать истории о своих деревнях, родственниках, друзьях, близких. Я также каждый день приходил читать им письма из дома. Из всего этого я узнал, как тяжело живут в деревнях, насколько они угнетены. Все письма были криком голода, беды и нужды. Вся Россия, подумалось мне, — это большая казарма, находящаяся под кнутом Николаевских слуг. И есть только одно лекарство, подумал я тогда, — это объединение всех угнетённых, которое разорвало бы цепи социального и национального рабства.

Пока я был в казармах, умер мой дедушка, оставив отцу свой большой и красивый дом в Несвиже, и мои родители переехали в Несвиж, продав свой дом в Мире. А когда меня освободили от военной службы, по приглашению родителей я приехал прямо из казармы в Несвиж, в город знаменитых Радзивиллов[147], правивших сотни и сотни лет.

О польских графах Радзивиллах в городе ходило множество легенд и сказаний. В этих легендах и рассказах отразился безумный дух ненормальной графской семьи, их стремление к ненормальным развлечениям, диким оргиям, странным приключениям, их садизм и скотство. В моей памяти запечатлена история о том, как одному из графов удалось проехать посреди лета по снегу. Город покрыли толстым слоем соли, и он ехал по соли на своём четверике[148]. Другой имел величайшее удовольствие приглашать к себе во двор евреев и, когда они приходили, натравливал на них самых кровожадных собак.

Великий еврейский философ Шломо Маймон[149] также родился в городе в 1743 году. Уже в детстве он проявил незаурядные способности и стал великим учёным и мудрецом. Женился в четырнадцать лет. Вскоре после этого он покинул родной город и уехал в Берлин, где посвятил себя немецкой науке, особенно философии. Он написал много книг, в том числе на иврите.

В своё время он был лучшим и самым резким критиком философии Иммануила Канта[150]. Он умер в возрасте сорока семи лет. Когда мне довелось быть в своём городе Мире, я прочитал его автобиографию, опубликованную в российском журнале. Я не помню каком. Я до сих пор помню только своё чудесное впечатление и большой интерес к его воспоминаниям. Его автобиография считается одним из лучших его произведений. Но берлинская еврейская община похоронила его рядом с отхожим местом, потому что считала его великим богохульником …

Создание второй еврейской школы