Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

почти все, что было напечатано на идише, но совершенно не знал, что из этого подходит для еврейских детей в еврейской школе. Как-то я нашёл басни Крылова в плохом переводе на идиш, но я не смог с этим далеко продвинуться, и мне оставалось использовать старый и в то же время особый метод учить детей идишу: показать им, как читать на идиш, а затем перейти к рассказам. И, конечно, мне придётся много искать. И я отдался работе. У нас уже были некоторые литературные сборники на идише, собрания сочинений некоторых идишских писателей. Для того чтобы научить детей учить песни наизусть, у нас уже были песни Переца, Фруга и других. Для обучения письму, для диктанта и домашних заданий нам пришлось прибегнуть к старинным письмовникам[137]. Арифметику я изучал по Евтушевскому[138], географию по Смирнову[139] и еврейскую историю по Дубнову. Все эти книги были на русском языке. У меня было много работы каждый день. Переводил уроки на идиш и теперь учил детей всем предметам на идише.

В конце концов, мы решили принять некоторых бедняков, и для каждого ребёнка, которого мы принимали, требовалась небольшая дешёвая грифельная доска с грифелем, а также буклет на русском языке.

Когда мы, четверо учителей, закончили все приготовления, мы приступили к практической работе. Мы сняли большую комнату у перевозчика песка, жившего в одном из штетлов, повесили у синагоги и у входа в Бейт-Мидраш таблички о том, что мы открываем школу для детей, в которой будут преподаваться идиш и русский язык, и в назначенный день мы начали регистрировать детей. Как уже было сказано, мы приняли бедных детей, родители которых уехали в Америку или куда-либо ещё, сирот или тех, чьи родители были совсем бедны. Такие, кто не мог заплатить за урок и десяти копеек в неделю. Мы не приняли в школу десятки детей, потому что сказали им, что их родители могут платить. Родители умоляли нас, дети плакали, чтобы мы пустили их учиться, но им мы не помогли. Пусть учатся где-нибудь в другом месте.

Мы включились в работу. Помещение, в котором одновременно могли учиться пятнадцать детей, никак не подходило для школьной комнаты. Хозяин использовал её как спальню, гостиную и столовую. Весь дом, состоял из этой комнаты с занавеской, и что мы могли бы получить лучше за два золотых в неделю? В комнате стоял стол, пара длинных скамеек, пара табуреток и пара кроватей. Мы даже не думали о приобретении школьной мебели. Разумеется, нашим учащимся этого было недостаточно. У нас были ящики, на которых дети могли сидеть и писать, и они часто читали у окна или вообще стоя.

Разумеется, плата за обучение не взималась. Учителя содержали школу, платили арендную плату, покупали необходимые вещи и между нами говоря, часто даже приобретали одежду, обувь для детей, которые были в большой нужде и не могли ходить в школу. В этом преуспела педагог Анюта Иоселевская. Она доставала вещи из-под земли и незаметно отдавала или приносила ребёнку в дом. У этих трёх учителей были свои занятия и время, чтобы научить детей читать и писать по-русски. Я преподавал идишские предметы всем детям. А поскольку комната не могла вместить всех детей одновременно, я разделил детей на группы и занимался с каждой группой отдельно. Остальные учителя преподавали всего пару часов в день, мне приходилось заниматься с детьми с девяти утра до трёх часов дня, давая им полчаса на еду.

Отношения между педагогами и детьми были самыми тёплыми и дружескими, а дети и их родители проявляли к нам самое большое уважение и любовь. Дети нам проходу не давали. И удивительно: за те девять месяцев, что я был занят в школе, дети добились несравненно больших успехов по всем предметам, которые я преподавал на идише, чем у трёх других учителей, которые преподавали русский язык. Мои дети научились хорошо читать и писать, немного разбирались в еврейской истории, немного разбирались в географии, разбирались в арифметике до дробей, могли спеть десять — пятнадцать народных песен, в то время, как они плохо читали и писали по-русски.

Тогда я понял из чисто практических соображений, что еврейским детям лучше всего давать начальное образование на языке идиш (правда, я называл наш язык, как и все еврейские интеллектуалы того времени, «жаргоном», не понимая того, как я унижаю этим наш национальный язык). Я понятия не имел о том, что на русском люди называют наш язык — «идиш».

Я также понятия не имел, что школа в Мире была первой школой в мире, где идиш был основным языком. Я никогда не думал об этом раньше. В то время, поскольку я хотел основать такие школы в соседних штетлах, таких как Городея, Барановичи и Столбцы, я говорил об этом Ашу и разговаривал с местной еврейской интеллигенцией. Но я не знаю, открылись ли там такие школы.

Я даже не помню, сколько детей посещало нашу школу. Должно быть около пятидесяти.

После девяти месяцев преподавания и управления школой я уехал из города и больше не вернулся. После того как я уехал из города, школа была передана группе девушек-сионисток и, насколько я помню, учителями были Хинде Шмеркович, Ципка Ракова, Сара Слонимская и Алте Аснес. Через несколько лет школа была передана бундовцам, а сионисты организовали другую школу — еврейскую.

Школа научила меня многому о важности нашего языка для образования наших детей. Тогда мне стало ясно, что наш язык подобен всем языкам и имеет характеристики всех языков, и что на нем можно изучать все предметы. Тогда же получила распространение идея изучения русского языка или иврита. О том, чтобы выучить наш родной язык, идиш, не было даже слова. На самом деле, в наших городах большое количество наших детей обучались идишу учителями и раввинами, и раввины полностью посвятили себя обучению девочек читать и писать на идише. Но еврейская интеллигенция, относящаяся к идишу свысока, никогда до конца не признавала этот фактор и предпочитала русский язык, а националисты предпочитали иврит. Чем дольше я учил детей читать, писать, идишу, истории, географии, еврейским народным песням, чем больше еврейских рассказов и песен я им читал, тем больше приходил к убеждению, что надо обучать еврейский народ на идише, и предметы должны быть чисто еврейскими. И когда я говорил об этом с нашими интеллигентами, они смотрели на меня как на дикаря.

Я не знал тогда о значении основания мной первой идишской школы.