Избранное - Муса Мустафович Джалиль

class="v">Он о смерти поёт,

Он о славе поёт.

Сердцу друга хвалу

Воздаёт соловей,

Потому что любовь

Даже смерти сильней.

Славит верность сердец,

Славит дружбу сердец.

Сколько страсти вложил

В эту песню певец!

4

Но хоть песне внимал

Чутким сердцем джигит,

Он не понял, о чём

Соловей говорит.

Наклонился к воде,

Предвкушая глоток,

На иссохших губах

Ощутил холодок.

К воспалённому рту

Птица прянула вмиг,

Каплю выпила ту

И упала в родник…

Счастлив был соловей —

Как герой умирал:

Клятву чести сдержал,

Друг его обнимал.

Зашумела волна,

Грянул в берег поток

И пропал.

          Лишь со дна

Вился чёрный дымок.

Молодой богатырь

По-над руслом пустым

Постоял, изумлён

Страшным дивом таким…

Вновь джигит на коне,

Шарит стремя нога,

Жаждет битвы душа,

Ищет сабля врага.

Новый жар запылал

В самом сердце,

                    вот тут!

Силы новые в нём

Всё растут и растут.

Сын свободной страны,

Для свободы рождён,

Сердцем, полным огня,

Любит родину он.

Если ж гибель придёт —

Встретит смертный свой миг,

Как встречали его

Соловей и родник.

Июль, 1942

Перевод И. Френкеля

Пташка

Бараков цепи и песок сыпучий

Колючкой огорожены кругом.

Как будто мы жуки в навозной куче:

Здесь копошимся, здесь мы и живём.

Чужое солнце всходит над холмами,

Но почему нахмурилось оно? —

Не греет, не ласкает нас лучами, —

Безжизненное, бледное пятно…

За лагерем простёрлось к лесу поле,

Отбивка кос там по утрам слышна.

Вчера с забора, залетев в неволю,

Нам пела пташка добрая одна.

Ты, пташка, не на этом пой заборе,

Ведь в лагерь наш опасно залетать.

Ты видела сама – тут кровь и горе,

Тут слёзы заставляют нас глотать.

Ой гостья легкокрылая, скорее

Мне отвечай: когда в мою страну

Ты снова полетишь, свободно рея?

Хочу я просьбу высказать одну.

В душе непокорённой просьба эта

Жилицею была немало дней.

Мой быстрокрылый друг! Как песнь поэта,

Мчись на простор моих родных полей.

По крыльям-стрелам и по звонким песням

Тебя легко узнает мой народ.

И пусть он скажет: «О поэте весть нам

Вот эта пташка издали несёт.

Враги надели на него оковы,

Но не сумели волю в нём сломить.

Пусть в заточенье он, поэта слово

Никто не в силах заковать, убить…»

Свободной песней пленного поэта

Спеши, моя крылатая, домой.

Коль сам погибну на чужбине где-то,

То будет песня жить в стране родной!

Август, 1942

Перевод В. Ганиева

Былые невзгоды

Боль минувших невзгод

И мучений былых —

Всё в забвенье уйдёт,

Словно не было их…

Ночь промчится, а там —

С днём встречаемся мы,

Любо, весело нам,

Словно не было тьмы…

Жизнь, однако, есть жизнь

Оттого-то сильней

Память радостных дней

Сохраняется в ней.

Тем сердца и живут —

Не смолкает в них зов

Драгоценных минут

И счастливых часов.

Сентябрь, 1942

Перевод С. Ботвинника

Неотвязные мысли

Нелепой смертью, видно, я умру:

Меня задавят стужа, голод, вши.

Как нищая старуха, я умру,

Замёрзнув на нетопленой печи.

Мечтал я как мужчина умереть

В разгуле ураганного огня.

Но нет! Как лампа, синим огоньком

Мерцаю, тлею… Миг – и нет меня.

Осуществления моих надежд,

Победы нашей не дождался я.

Напрасно я писал: «Умру смеясь».

Нет! Умирать не хочется, друзья!

Уж так ли много дел я совершил?

Уж так ли много я на свете жил?..

Но если бы продлилась жизнь моя,

Прошла б она полезней, чем была.

Я прежде и не думал, не гадал,

Что сердце может рваться на куски,

Такого гнева я в себе не знал,

Не знал такой любви, такой тоски.

Я лишь теперь почувствовал вполне,

Что может сердце так пылать во мне, —

Не мог его я родине отдать,

Обидно, горько это сознавать!

Не страшно знать, что смерть к тебе идёт,

Коль умираешь ты за свой народ.

Но смерть от голода?! Мои друзья,

Позорной смерти не желаю я.

Я жить хочу, чтоб родине отдать

Последний сердца гневного толчок,

Чтоб я, и умирая, мог сказать,

Что умираю за отчизну-мать.

Сентябрь, 1942

Перевод И. Френкеля

В пивном зале

Ушёл я рано из родного дома,

Нигде, друзья, пристроиться не смог.

Уж то-то честь мне, парню слободскому, —

На службу я попал в пивной ларёк.

И пиво пью теперь без проволочки,

А прежде отдавал последний грош.

Из донца каждой опустевшей бочки,

Чуть наклоняя, все остатки пьёшь.

В уме прикину и даюсь я диву:

Сто бочек ежедневный наш расход.

Но разве в людях уместиться пиву?

А пиво в кружки всё течёт, течёт…

Мой нос картошкой, на лице