Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

корабля в одном из южных портов. Она оставила нас, троих братьев, с бабушкой и дедушкой и, чтобы мы не скучали, купила настольную игру, посвященную событиям Второй мировой войны. Она оказалась слишком сложной для шестилетнего ребенка, но не для моих братьев, которые были намного старше; в свою очередь, они в качестве своеобразной благодарности за интересную игру должны были позволить поиграть в нее и мне. Я был ею очарован; по карте в ней я узнал о географии больше, чем нам рассказывали в школе: в шесть лет я думал, что Восточная Пруссия – это территория, которая все еще существует между Польшей и Советским Союзом. Самым важным в этой настольной игре были не выигрыш или проигрыш. Самым важным было то, что в каждой партии я мог выстраивать в голове собственную историю.

Несколько лет спустя я начал всерьез заниматься шахматами, а в четырнадцать бросил. Только в старших классах средней школы я стал понимать, что хочу быть писателем. Я всегда думал, что поздно осознал свое призвание, – до того момента в больнице, когда понял, что состою из историй. Настольная игра о войне стала для меня доской, на которой я в шесть лет создал свои первые рассказы.

Военные игры Боланьо

Я убедился в правоте своих мыслей, узнав, что чилийский писатель и поэт Роберто Боланьо уже взрослым был так же увлечен военными играми, как и я в детстве. Свою любовь к ним он увековечил в романе «Третий рейх»[55], который рассказывает о немецкой паре, путешествующей по Коста-Браве. Мужчина, Удо, – чемпион своей страны по военным играм; его не интересуют ни пляж, ни отпуск: единственное, что захватывает его внимание, – карта игры, которую он раскладывает на столе, едва приезжая в отель.

Удо постоянно выходит на балкон, чтобы посмотреть на пляж, но не как турист, жаждущий увидеть море, а как человек, созерцающий игровую доску, составленную из фрагментов реальности. «Прежде чем лечь спать, я сделал две вещи, – рассказывает Удо в книге «Третий рейх», – а именно: 1) приготовил бронетанковые корпуса к молниеносной атаке на Францию, 2) вышел на балкон и поискал взглядом какой-нибудь свет на пляже, указывающий на присутствие Горелого, но везде было темно»[56].

Действия Удо похожи и в жизни, и в игре. Он ищет странного персонажа по имени Горелый на пляже так, как кто-то ищет фишку, затерявшуюся на шестиугольниках игровой доски. Удо – самый настоящий Homo ludens, находящийся во власти историй. Думаю, вы не удивитесь, если я скажу, что Удо не только профессиональный игрок, но и… писатель.

Но увлечение Боланьо настольными играми отнюдь не уникально среди писателей. Когда началась Первая мировая война, Фернандо Пессоа, казалось, не знал, на чьей он стороне. Официально он выступал за союзников, поскольку именно к ним присоединилась Португалия; однако некоторые из его гетеронимов писали восторженные манифесты в поддержку Германии. Возможно, он счел, что лучший способ определиться – это решить вопрос в настольной игре. Но за семьдесят лет до Боланьо Пессоа не мог пойти в магазин в Бланесе и купить доску и фишки, поэтому придумал свою собственную военную игру. Позже он попытался продать свое изобретение английской фирме, но та отклонила его предложение.

«Если я умру совсем молодым, услышьте: я всегда был просто ребенком, который играл», – писал величайший гетероним Пессоа, Альберту Каэйру.

Биографы считают вероятным, что, когда Пессоа жил в Южной Африке, он посетил одну из лекций Марка Твена, которые тот читал, путешествуя по миру. Португальцу тогда исполнилось не больше восьми лет, но Твен всегда был одним из его любимых писателей. Автор «Гекльберри Финна» имеет немало общих черт с португальским гением. Одна из них – любовь к играм: как и Пессоа, Твен создал собственную настольную игру, помогающую детям запомнить королей Англии, начиная со времен Вильгельма Завоевателя и заканчивая эпохой Твена.

Одним из самых больших удовольствий в жизни Твена был бильярд, даже если иногда он терпел унизительные поражения. Твен рассказывал, что однажды какой-то незнакомец предложил ему сыграть партию, но сначала попросил писателя сделать несколько ударов, чтобы оценить его уровень. Твен, стараясь изо всех сил, принялся наносить удары по шарам, а незнакомец молча наблюдал за ним, а затем сказал: «Скажу вам честно, я буду играть левой рукой». Твену это показалось унизительным, но, когда началась партия, его противник принялся загонять шары в лузы с такой скоростью, что писателю оставалось только смотреть и натирать кий мелом. Когда незнакомец закончил, Твен заплатил ему оговоренную сумму и сказал: «Если вы можете так играть левой рукой, я бы хотел посмотреть, как вы играете правой». Тот взял деньги, положил кий на сукно и, уходя, ответил: «Это невозможно, я левша».

У Твена подобные истории никогда не кончались – возможно, ничего такого на самом деле и не происходило, но, помните, он был хугларом: любил ioculare, маленькие удовольствия. Непохоже, чтобы он был асом в бильярде, зато обладал нечеловеческой способностью каждый день придумывать игру с новыми правилами для кия и шаров. Он очаровывал знакомых изобретательностью в играх и историях. Как такое возможно – каждый день придумывать игру? Как такое возможно – каждый день придумывать новую историю? Но не кажется ли вам, что это практически одно и то же? Я считаю, что писать – это не что иное, как придумывать игру, в которой правила устанавливаешь ты сам.

Шахматная доска и маленькая лампа

Мы уже говорили, что, приехав в Америку, Владимир Набоков стал преподавать в университете. На лекции его обычно сопровождала женщина с блестящими белыми волосами и в темной одежде. Профессору, казалось, она была необходима, как трость слепому. Он называл ее «мой ассистент». Говорил: «Мой ассистент сейчас найдет страницу, на которой мы остановились», и она тут же находила ее. «Сейчас мой ассистент нарисует женщину с овальным лицом», и она рисовала лицо Эммы Бовари. Эта женщина, казалось, читала мысли профессора еще до того, как он сам понимал, что хочет сделать. Если он ронял мел, она его подбирала; стирала написанное с доски, когда чувствовала, что Набокову это нужно. Она невозмутимо следила за лекциями и открывала рот только тогда, когда профессору нужно было отлучиться. В такие моменты она вставала и говорила: «Сегодня вести лекцию буду я» – и читала ее теми же словами, как сам Набоков.

Однажды Владимир Набоков пригласил одного из студентов к себе домой на ужин. Молодой человек был удивлен, когда дверь открыла ассистент и профессор представил ее как госпожу Веру Набокову.

В то время, когда