Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

В день твоей смерти я не писал

Давайте вернемся к Эльзе Моранте, одной из самых выдающихся писательниц в итальянской литературе. И по сей день Эльза не избавилась от ярлыка жены Альберто Моравиа. Ей пришлось бороться с этим всю жизнь. Спустя много лет после их расставания, перед интервью, Эльза, глядя журналисту прямо в глаза, предупредила: мы не будем говорить о Моравиа. Однажды кто-то спросил Эльзу, в чем заключалось благотворное влияние бывшего мужа на ее творчество, и писательница ответила: «Почему бы вам не задать обратный вопрос?» В другой раз она сказала, что Моравиа опубликовал рассказ, который был посредственным плагиатом одной из ее работ. «Женщина, у которой миллион идей, как у меня, вполне может подарить одну, – сказала Эльза. – Я предупреждаю вас на случай, если любители Моравиа и антифеминисты вздумают заявить, что это я его сплагиатила».

Как-то раз Эльза и Альберто собрались в Каир, и Моравиа уехал раньше, а супруга должна была присоединиться к нему через несколько дней. Когда Альберто прибыл в Египет, он был удивлен холодной погодой и решил отправить телеграмму на имя Эльзы Моравиа с просьбой привезти теплые вещи. Как только Эльза сошла с самолета в Каире, она, еще не поздоровавшись с Альберто, сказала ему: «Эльза Моравиа? Серьезно? Да как ты смеешь!». Она не разговаривала с ним три дня.

Все знали, как они соперничают друг с другом: Эльзу столь часто недооценивали из-за ее отношений с Моравиа, что ей постоянно нужно было доказывать свою состоятельность. Когда они ужинали с другими авторами в Риме, то в итоге обычно начинали ссориться. Писатель Карло Эмилио Гадда, пропустив один из таких ужинов, спросил одного из присутствовавших на нем: «Эльзина кричала?». «Да», – ответил тот. «Ну что ж, – сказал Гадда, – я рад, что не пошел». На самом деле эти ужины были единственным временем, когда они могли побыть вместе: Эльза писала каждый день, а Альберто – каждое утро. «Ты будешь писать даже в день моей смерти», – сказала ему Эльза. Как будто она сама не была одержима той же страстью! К концу жизни у нее дома остались только письменные принадлежности и банки с кошачьим кормом.

В день похорон Эльзы Альберто пришел последним и незаметно устроился в заднем ряду, а затем вышел первым и сел в свою машину. Пока Эльза болела, он навещал ее почти ежедневно, однако они много лет прожили раздельно, и Альберто не хотел оказываться в центре внимания. Но получилось так, что катафалк случайно оказался прямо перед машиной Моравиа, и пока Альберто ехал к кладбищу, на его машину один за другим падали отваливающиеся от венков цветы.

Нет, Эльза, подумал Моравиа, в день твоей смерти я не писал.

Третий визит к отцу

В детстве я почти каждый день боялся смерти отца. Я родился в районе кораблекрушений, на побережье с острыми скалами и частыми штормами. Я видел, как нефть с кораблей превращается в темные тучи и волны, черные, как смоль. Один из лучших друзей отца погиб в пожаре на огромном нефтяном танкере; другой, как я уже упоминал, спасся от пламени, сбежав через шахту лифта. На протяжении всего детства я боялся смерти отца каждый день, когда его не было рядом со мной, – ведь я не мог потрогать его и убедиться, что он жив.

«Все, что имеет значение для твоей жизни, происходит в твое отсутствие», – писал Салман Рушди в «Детях полуночи». В больничной палате я уже не сомневался, что мои детские страхи сбудутся и отец умрет в мое отсутствие. Я мог навещать его лишь раз или два в неделю: мы жили в разных городах, и я был занят продвижением своего второго романа, поэтому ездил по всей стране. Не буду врать, да и какой сейчас в этом смысл: я отказывался проводить ночи в больнице с отцом, это казалось чрезмерным, как если бы пара, только-только выкарабкавшаяся из тяжелой финансовой ситуации, сразу решила влезть в ипотеку. Я полагал: чтобы мы чувствовали себя комфортно и залечили воображаемые раны, которые оба нанесли друг другу, нужно время. А его-то у нас и не было.

Поэтому я знал, что в любой момент мама может позвонить и сообщить, что в мое отсутствие произошло одно из самых значимых событий в моей жизни – смерть отца. Удивляться было нечему – вспомните, ведь молодой врач уже в первый день принес нам соболезнования. Вся наша семья ждала одного и того же известия, наша жизнь остановилась – и в то же самое время шла вперед. Это странное чувство, но что-то подобное рано или поздно испытываем все мы. В очереди в супермаркете, в метро, в кафе или в офисе каждый день есть люди, которые вроде бы живут своей жизнью, а на самом деле просто ждут телефонного звонка с самыми плохими новостями.

Те дни хорошо описывает одна история. Ученик мудреца Чанакьи спросил, что значит жить в миру и одновременно не жить в нем. Чанакья ответил, что на следующий день в городе будет праздник, и приказал ученику пройти через толпу, неся на голове кувшин, наполненный водой. Если хоть одна капля прольется, ученику отрубят голову. На следующий день, представ перед мудрецом, ученик не смог ответить на вопрос, как прошел праздник, потому что сосредотачивался только на воде и кувшине. Это, сказал ему Чанакья, и значит жить и не жить в миру. В те недели мои братья, моя мать и я ходили с кувшином на голове.

Мой отец, напротив, не смирялся, и каждый день, когда я его навещал, говорил, что, возможно, ему станет немного лучше и можно будет отправиться домой; затем он менял тему и спрашивал, не читаю ли я какую-нибудь интересную книгу. Если он молчал, я говорил с ним о фильме, который, как я знал, он видел, задавал ему вопросы, на которые, по моему мнению, у него были ответы. Я и сам знал ответы, но это было неважно: я слушал отца, его надтреснутый голос, учащенное дыхание. Слушал, как он рассказывает истории, которые рассказывал мне уже тысячу раз. Я чувствовал себя тем человеком, который снова и снова слушает одну и ту же песню или перечитывает одни и те же страницы одной и той же книги. Истории, которые мы так хорошо знаем, – это наш дом. Я хитрил со своим отцом и смотрел в его глаза так, словно меня удивляло