Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

что, как сказал Норман Мейлер после триумфа романа «Нагие и мертвые», соперник – это слава твоих же прежних достижений. Помню, как норвежца Магнуса Карлсена, на тот момент чемпиона мира по шахматам, спросили, кто его любимый игрок прошлого. Магнус улыбнулся и ответил, что это он сам лет пять назад. Все журналисты посмеялись, но я думаю, что этот ответ был не просто шуткой. Наше эго горшечника склонно искать другого горшечника, чтобы ему позавидовать, а если его не находит, то завидует собственной былой славе в горшечном ремесле.

В разгар личного кризиса Толстой стал часто посещать обездоленных и был потрясен ужасающими условиями их жизни. Толстой принадлежал к привилегированному слою общества и попытался привлечь внимание правящих классов к тяжелому положению бедняков. Он стал сторонником христианского анархизма, что вызвало у богачей в основном лишь презрение. Многие считали, что это было не искреннее проявление веры, а новый способ добиться восхищения окружающих: Толстой больше не хотел быть просто лучшим писателем, он захотел стать еще и самым святым. Но Бертран Рассел предупреждает: святость не защищает от зависти. Сомневаюсь, говорит Рассел, что святой Симеон Столпник, который в качестве аскезы провел последние тридцать семь лет своей жизни на семнадцатиметровом столбе, искренне обрадовался бы известию, что другой святой взобрался на столб поуже его собственного.

Зависть, добавляет Рассел в «Завоевании счастья»[45], – самая прискорбная из всех характеристик рода человеческого: завистник желает навредить объекту своей зависти – вспомним, как Толстой открыто критиковал Достоевского, – однако испытываемое им чувство делает несчастным его самого. Японская пословица гласит: «Задумаешь кому-то отомстить – копай две могилы». Заменим «отомстить» на «завидовать» – и получим еще одну очень мудрую пословицу.

Зависть никому не приносит счастья. В книге «Бесконечная шутка» Дэвид Фостер Уоллес объясняет почему. Азиатский теннисист, одиннадцатилетний мальчик, так завидует победителю турнира «Ролан Гаррос» Майклу Чангу, что не может ни спать, ни есть. Один из психологов в теннисной академии предупреждает мальчика, что тот угодил в капкан наваждения. «Ты предполагаешь, что у твоей болезненной зависти к Майклу Чангу есть оборотная сторона: а именно чувство удовольствия Майкла Чанга от зависти Ламонта Чу. Нет такой буквы в этом слове»[46], – говорит он.

Если бы такая взаимность существовала, желание быть объектом зависти имело бы смысл – недостойный, но все же смысл. Но нет, это лишь самый абсурдный и бесполезный путь к боли. Путь красоты, творческого восприятия в литературе проходит через такие точки: наблюдение – память – воображение. В противоположность ему путь несчастья ведет нас от неуверенности к надменности и в итоге – к зависти.

Сегодня я завидую вашей жизни

Я уже говорил, что приносил свой второй роман отцу в больницу и он не смог его прочитать, хотя несколько раз начинал: долго сосредотачиваться на чем-либо он был не в состоянии. Поэтому я удивился, когда мама передала мне то, что услышала от отца. По ее словам, он сказал: если бы он сам написал роман, эта книга была бы точно такой же, как моя. Будь это правдой, это, наверное, стало бы самой прекрасной похвалой, какую может получить писатель, учитывая ситуацию, в которой ее произнесли. Но я сам этого не слышал, а отец ничего не говорил о моем романе – возможно, потому что был смущен своей неспособностью добраться дальше двадцатой-тридцатой страницы.

Зато однажды я стал свидетелем другой сцены. Я сидел у отца в палате, и туда вошла мама. Моя книга лежала на тумбочке рядом с мадленками в пластиковом контейнере. Эти мадленки отец обычно не ел, а я потом забирал их с собой и набивал ими рот в машине по дороге домой, чтобы не рассказывать о том, что мне довелось пережить в больнице. Я знал, что в будущем они станут моими мадленками Пруста[47]. Мама указала на роман, взяла отца за руку и сказала ему: вот видишь, твой сын – писатель, кем и ты всегда хотел быть. «Что? – подумал я про себя. – Мой отец хотел быть писателем? Вот это новость. Как могло случиться, что я стал по-настоящему узнавать отца лишь в последние недели его жизни?» От этой мысли я немного растерялся и, как мог, улыбнулся под маской.

Я заметил, что отец грустно смотрит на меня – до этого момента я не осознавал, что грустное выражение глаз у меня именно от него, – и спросил себя: не завидует ли он, что я добился того, о чем мечтал он. Потом я заметил, что он смотрит мне не в лицо, а на грудь. Я уверен, что это был просто отсутствующий взгляд, но он заставил меня подумать вот о чем: если мой отец и завидовал во мне чему-то, так только тому, как работали мои легкие в тот самый вечер, как легко циркулировал воздух в моих альвеолах – в его пораженных фиброзом альвеолах он так циркулировать не мог. Если мой отец когда-нибудь и завидовал чему-то во мне, то только эластичности пузырьков в моих легких. В голове зазвучала песня Фабрицио де Андре, в которой один из разбойников, распятых рядом с Христом, рассуждает о своих грехах. Я не отказался от вчерашней зависти, говорит он, просто сегодня я завидую вашей жизни.

Обеденный стол как школа рассказывания историй

Несмотря на то что зависть делает нас несчастными, это чувство глубоко укоренено в человеческой душе. Один из древнейших известных нам мифов повествует о египетских богах Осирисе и Сете. Осирис был высок и красив, он научил людей выращивать зерно и заставил их отказаться от примитивного поведения; Сет же, брат Осириса, был полной его противоположностью. Зависть Сета привела к тому, что он обманом заточил Осириса в гроб и утопил в Ниле, а затем разрубил тело своего брата, который стал в итоге богом подземного мира, царства мертвых. Этот миф показывает нам, с одной стороны, что зависть стара, как Homo narrans, а с другой – что семейные узы ей не препятствуют, а совсем наоборот. Ну вы помните, горшечник против горшечника.

Курт Воннегут научился придумывать истории, сидя за обеденным столом. Немного найдется ситуаций, где царит такая же атмосфера соперничества, как за семейным обедом. В романе «Первая кровь»[48] Амели Нотомб рассказывается, как ее отца, Патрика, ребенком отправляют провести лето с большой бедной семьей в Арденнах. Там получают еду в соответствии с возрастом: первыми самый большой кусок мяса берут родители, затем старшие братья и сестры – куски поменьше и так далее.