Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast - Михаил Владимирович Давыдов

– Он сделал тебе больно! Очень больно! Ты должна мне поверить! Ты должна! И мы должны наказать его! Он должен ответить за это! Ты же хочешь, чтобы он ответил?! Ты же хочешь, чтобы мама была в безопасности? Чтобы ты была в безопасности?

Вика съежилась. Ее маленький, формирующийся разум метался. С одной стороны – картинка спящего отца, тихо лежащего рядом. С другой – разъяренная, страдающая мать, которая требовала от нее немыслимого. Она не чувствовала того, что описывала мать, но ее слова, ее тон, ее взгляд – все это было настолько подавляющим, что сопротивляться казалось невозможным. Она была научена «договариваться», быть «хорошей» для обоих, а теперь ее вынуждали сделать выбор, который ломал ее надвое.

– Но… если я так скажу… – прошептала Вика, ее голос был еле слышен. – Ему будет плохо?

– Ему будет по заслугам! – Надежда торжествующе прищурилась, ее хватка на плече дочери ослабла, но взгляд оставался стальным. – Это справедливость, Вика! Ты ведь хочешь справедливости, да? Чтобы плохие люди были наказаны? И чтобы мама была… счастлива?

Эти последние слова, произнесенные полушепотом, были решающими. Надя ударила по самому больному – по желанию Вики сделать свою мать счастливой, по ее стремлению к миру в семье, даже если этот мир достигался ценой собственного искажения правды. Вика, сломленная давлением, потерянная в водовороте чужих эмоций, наконец сдалась.

Глубоко вздохнув, словно вдыхая чужую ложь, она подняла глаза на мать. В них читались растерянность, непонимание, но и… полное, безмолвное подчинение. Медленно, почти неслышно, она кивнула.

«Да, мам. Хорошо. Насиловал».

Это был не ее голос. Это был голос маленькой девочки, которую принудили произнести чудовищную ложь. Ложь, которая, подобно раковой опухоли, начнет расти, искажая реальность, и в конце концов поглотит их всех, приведя к судебному процессу, где эти слова, произнесенные наивным ребенком под давлением, станут орудием, способным разрушить жизнь человека.

09

Утро в загородном доме Себастьяна было разорвано на части грубым стуком в дверь. Он только что выпил кофе, собираясь в студию, когда в проеме появились двое оперов. Их лица были непроницаемыми, а глаза – холодными и цепкими.

– Лукьянов Себастьян Алексеевич? – он подошел к дубовой двери и открыл ее. – Вы задержаны по подозрению в изнасиловании несовершеннолетней.

Слова были как удар под дых. Себастьян оцепенел. Его мир, который и так балансировал на хрупкой грани, обрушился в одно мгновение. Он не понял. Из глаз его исчезло привычное для художника рассеянное выражение, на это место пришел шок. В голове не укладывались ни слова оперативников, ни обвинение. Но грубые руки уже заламывали ему руки за спину, металлический лязг наручников отрезал от него остатки спокойного утра. Запах его собственного страха, резкий и горький, смешался с запахом их пропитанной потом полицейской формы.

Его привезли в душное здание. Кабинет следователя был до отвращения стандартным: стол, два стула, тусклая лампа, пыль на подоконнике. И два человека, их лица были суровыми, голоса – безапелляционными.

– Ну что, Лукьянов, будем тянуть резину? Или по-хорошему? – начал тот, что постарше, его голос был низким и резким, как лай. Он склонился над столом, глядя Себастьяну прямо в глаза. Себастьян, все еще оглушенный, пытался удержать дрожь в голосе.

– Что… что происходит? Я не понимаю…

– Ой, не понимает он! – второй, до этого не произнесший ни слова, вдруг усмехнулся, его губы растянулись в тонкую, неприятную улыбку. – Значит, так. Ты обвиняешься по самой мерзкой статье, 131-й, часть третья. Изнасилование несовершеннолетней, своей же дочери. Понимаешь, что это значит?

Себастьян покачал головой, его горло пересохло, словно набитое ватой. Холодный пот выступил на лбу.

– Это значит, – голос первого стал еще более угрожающим, – что в СИЗО такие, как ты, долго не живут. А если и живут, то их там так опускают, что сам попросишься на тот свет. Ты там даже воздуха не глотнешь спокойно, понимаешь? Там тебя… разберут по косточкам. Каждый день. Вся твоя жизнь превратится в ад. Твой статус художника, твои картины, твои эти сны наяву – все это будет там, знаешь где? – он резко ударил ладонью по столу, заставив Себастьяна вздрогнуть. – Под шконкой! Там тебя отпетушат, а потом ты и дня не проживешь, если будешь упрямиться.

Слова о «СИЗО» и «опускают», «петушат» били по Себастьяну, как кувалдой по черепу. Он был слишком далек от этого мира, от этой грубой, животной жестокости. Он не понимал, что ему вменяют, но физически ощущал удушающий страх, исходящий от этих людей, предвкушение ада. Он видел перед глазами их лица, искаженные презрением, и чувствовал их тяжелое дыхание.

Тут в разговор плавно вклинился второй следователь. Его голос был мягким, почти сочувствующим, словно он пытался защитить Себастьяна от грубости своего напарника.

– Послушайте, Себастьян Алексеевич, мы понимаем. Ситуации бывают разные. Недопонимания, эмоциональное выгорание… Мы же взрослые люди, да? – он придвинул к Себастьяну стакан воды. – Не надо усугублять. Вы же не такой человек, чтобы сидеть там, в грязи. У вас же дочь. Вы же не хотите, чтобы она знала, что ее отец… там? – он сделал паузу, давая словам осесть. – Признавайтесь, и будет вам лучше. Если сразу пойдете на сотрудничество, если признаетесь – есть шанс на домашний арест. Подумайте. Ваш большой дом в лесу, ваши картины… – второй обвел рукой невидимое пространство, словно рисуя перед Себастьяном картину спасения. – Или шконка, параша и такие, как вы, в одной камере, которые дышать не дадут?

Себастьян, ошеломленный этими угрозами и обещаниями, попытался вдохнуть, но в горле стоял ком.

– Что, Лукьянов, дошло, да? – вновь заговорил тот, что постарше, его голос был теперь спокойнее, но от этого еще более леденящим. Он взял со стола папку с надписью «ДЕЛО» и демонстративно хлопнул ею по колену. – Вот, слушай внимательно. Идет значит, твоя дочь, Лукьянова Виктория Севастьянова, 2000-го года рождения, то есть несовершеннолетняя, ложится спать. В своей комнате, на втором этаже твоего сказочного дома. Уснул ребенок в полном доверии к своему отцу. А потом что происходит? – тот, что постарше, подался вперед, его глаза сузились. – В ночь с 19 на 20 июня, это уже зафиксировано, ты, Лукьянов, встаешь. Встаешь и топаешь как крыса на второй этаж. Заходишь в комнату к своей дочери. К своей, мать его, дочери. И что ты там делаешь, а? Ты же понял? Или опять не понимаешь, урод?!

Себастьян почувствовал, как желудок скрутило и к горлу