В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

усиливалось. Фашистские газетенки надрывались изо всех сил, стараясь раздуть успехи немцев. Нам же страшно хотелось знать, что на самом деле происходит на фронтах. Но сведений получить было неоткуда.　

Общее тяжелое настроение действовало и на нашу группу. И группа начала постепенно таять. В такой обстановке Павел Скляров решил бежать один: «Куда угодно, лишь бы бить сволочей фашистов. Не могу сидеть без дела». Может, говорил он это и не совсем обдуманно, но задерживать его мы не стали. Договорились, что он попытается бежать в Белоруссию, разыщет какой-нибудь партизанский отряд, сделает все возможное, чтобы связаться оттуда с нами.　

В один из ближайших после этого дней он вышел на работу в город и обратно в лагерь не вернулся. Нам было ясно — бежал. На этом, к сожалению, оборвалась наша связь с одним из стойких и решительных товарищей: с Павлом встретиться нам больше так и не удалось.　

Как-то отделился Василий Юнин: в одиночку переживал успехи немцев.　

Не находил себе места и врач Федоров. И когда отправляли очередную группу офицерского состава из пленных, он уехал с этой группой дальше на запад, думая найти выход по дороге. Мы его тоже не отговаривали.　

И. К. Емельяненко, П. В. Быченков, С. В. Веселовский, В. М. Кичигин, Ф. И. Косумов и многие другие приходили ко мне, тяжело вздыхали и требовали ответа: что будет дальше? Что нам делать и как себя вести? Но я не мог дать им ответа.　

В это время фашистская печать много кричала и о том, что окружен город Ленинград, что гитлеровские войска подошли вплотную к Москве, и она якобы вот-вот должна пасть. Усилили свою деятельность профашистские элементы внутри лагеря. Стали распространяться слухи, что скоро окончится война, и немцы будут отпускать пленных по домам, а для этого надо доказать свою преданность новым властям. Выйти же из лагеря каждому хотелось. Все понимали, что рано или поздно, а при существующем положении дорога из лагеря только одна — на Вознесенское кладбище. Среди пленных все больше и больше стали появляться немецкие пропагандисты, агитаторы, которые распространяли всякую клевету на советские порядки. Возражать таким агитаторам строго воспрещалось. Возражающие брались на заметку, а потом «незаметно» исчезали.　

Нужны были какие-то решительные действия, чтобы ободрить наших товарищей, поднять у них моральный дух. Нужно было срочно что-то придумать. А мы не находили, за что и как надо взяться в первую очередь.　

Как-то днем я зашел в казарму, в которой жил Павлов. Несколько дней тому назад в лагерь доставили еще одну большую партию пленных. В связи с этим появилось много всевозможных разговоров, слухов. Хотелось поговорить, хоть в разговоре с товарищами душу отвести. В комнате сидел человек среднего роста с светлым чистым лицом, правильными чертами и серыми умными глазами. На вид ему было не более 35 лет.　

— Вот, познакомься. Волков Алексей Захарович — командир транспортной роты нашего медсанбата, мой старый сослуживец, — рекомендует его Георгий.　

Я крепко пожал Волкову руку. Чем-то знакомым и близким пахнуло на меня. Он был в нашей дивизии. Знает моих товарищей.

Алексей Захарович Волков.

Разговорились. Он подробно рассказал о том, как генерал-майор, командир нашей дивизии, с своей группой вышел из августовского окружения. Дивизия снова участвовала в боях, а сейчас она действует на Вяземском направлении. Воевала дивизия уверенно, била врага решительно и смело. А вот он, Волков, случайно потерял ориентировку при транспортировке раненых и выехал прямо на немцев. Успел поджечь машину, но, отстреливаясь, был ранен в руку, дальше защищаться не мог и, таким образом, попал в плен. В лагере он находился уже несколько дней. Случайно, около кухни, его встретил Павлов и привел сюда. В течение нескольких дней пребывания в общем концлагере Волков ничего не ел. Он сделал несколько попыток получить горячую пищу, но это оказалось не таким-то простым делом.　

— Три дня тому назад, часов в двенадцать, — рассказал Волков, — полицейские закричали: «Становись! Сейчас на кухню пойдем». Мы все построились. Пошли…　

Около кухни, о чем я уже знал, были отгорожены длинные узенькие проходы, как на вокзале у билетной кассы, только длиннее. В таком коридорчике можно было идти лишь одному человеку. Таких коридорчиков было что-то около двадцати. В каждый коридорчик входил один пленный и под наблюдением полицейского двигался дальше. В конце стоял большой котел. Кухонный рабочий черпаком, сделанным из консервной банки, наливал пленному жидкой похлебки из гнилой муки граммов по 750 и выдавал кусок хлеба граммов в сто — и все. Задерживаться нельзя. Полицейский кричал: «Проходи!», а если пленный мешкал, то его подгоняли ударом плетки.　

— Я не знал, куда налить баланду, — продолжал Волков. — У меня не нашлось ни котелка, ни банки. Взяв хлеб, я остановился около котла в нерешительности. Вдруг сильный удар плеткой по голове и грубый окрик полицейского «чего стал?» заставили меня пробежать мимо котла, так я и не взял горячей пищи. Даже банку для баланды себе достать не смог. А сегодня я подставил пилотку вместо котелка, куда мне и налили баланды. Я поел баланду без ложки, а пилотку облизал и снова надел на голову.　

Пилотка лежала здесь же, на скамье, слипшаяся. Так оно и было, в пилотку получали баланду многие. Если не подставишь пилотку, то вообще ничего не получишь. Из двух зол приходилось выбирать меньшее.　

Начались морозы. Даже днем стало холодно. А пленные в пилотках, ботинках и легких шинелях, многие даже и без шинелей, в одних гимнастерках. Да еще мокрую пилотку приходится надевать на голову. Ночевать чуть ли не всем приходилось на открытом воздухе. Места в немногих закрытых бараках брались приступом. В такую критическую минуту Павлов заметил Волкова и привел его в госпиталь и этим самым спас его от верной смерти. Раненая рука у Алексея почернела. Давно не делалось перевязки, да и перевязывать оказалось нечем, так как у него не было ни бинтов. ни марли.　

Волкова сначала зачислили, как раненого, в одну из палат. А потом ему придумали должность дневального. Инженер-путеец по образованию, коммунист по убеждениям, Алексей Захарович сразу занял положение одного из руководителей нашей патриотической группы и при его поддержке мы почувствовали себя тверже.　

— Бороться надо, — сказал Алексей Захарович, когда мы собрались в узком своем кругу и рассказали ему о своем желании помогать фронту даже в условиях фашистской неволи и о том, что нами уже сделано. — Не следует падать духом, не надо отчаиваться. И в плену можно много полезного