В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

Часто Яковлев открыто хвалился в кругу врачей, как он перечеркивал бюллетени во время выборов в Советы. В советских условиях Яковлев, конечно, маскировался, не высказывал своих мыслей, боялся, незаметно противной мокрицей старался пролезть в жизнь. Такой тип людей отвратителен, они напоминают слизняков. Теперь же, в плену, ему никто не мешал высказывать свои мысли и взгляды. Фашисты оценили его и назначили старшим врачом во вновь открытый третий корпус.　

Одевался Яковлев в длинную шинель солдатского покроя. В петлицах носил два прямоугольника, сделанных из картона и обшитых красной материей. По примеру полицейских, он всегда ходил с плеткой. Раненые и больные видели его в своем бараке, но не знали, что он врач, так как врачебной практикой он вообще не занимался, да и вряд ли он мог ею заниматься, если учесть, что всю свою жизнь он следил только за вывозкой нечистот из городских уборных.　

Как-то раз один из тяжелобольных в забытьи, обращаясь к Яковлеву, произнес:　

— Товарищ батальонный комиссар!..　

Дальше продолжать свою речь больной не смог. Как разъяренный зверь, Яковлев одним прыжком вскочил на нары с криком:　

— Что?.. Батальонный комиссар?.. Это я-то комиссар?! Я тебе покажу комиссара… Ты у меня забудешь про комиссара… — и он топтал больного ногами, помогая себе плеткой. Минут 15–20 длилась безумная вспышка. Находившиеся рядом люди в страхе разбежались. Несчастного больного потом отправили в морг.　

Политические взгляды Яковлева явно монархические. Меня он знал как учителя. Мы несколько раз встречались с ним в комнате врачей, куда я иногда заходил, и даже разговаривали на различные темы. Однажды при мне один из врачей спросил Яковлева:　

— Дмитрий Иванович! А каким вам мыслится окончание войны?　

Не задумываясь, Яковлев ответил:　

— Конец войны? Вот моя программа: 75 процентов коммунистов повесить, 25 процентов расстрелять. В России должен быть монарх. Всех жидов выслать из России. Довольно попили они нашей кровушки…　

Мне страшно захотелось развернуться и дать ему по морде. Меня сдержало, вероятно, то, что в комнате находились незнакомые мне врачи.　

Не помню кто, кажется, сидевший здесь врач Сорокин, задал ему еще один вопрос:　

— Но ведь немцы не хотят дать самостоятельность русским. Неужели вы согласны идти под власть немцев?　

— Пусть кто угодно, только не коммунисты! — ответил он.　

Как видно, большие купеческие доходы пришлось потерять семье Яковлева, что до сих пор он не мог про это забыть.　

А я, как всякий советский гражданин, знал, что в нашей стране разбиты последние капиталистические классы и ликвидированы причины, порождающие классовые различия. Но я еще плохо учитывал, что осколки ликвидированных классов будут жить, крепко держаться за старое.　

Мне был дан наглядный предметный урок политической грамоты.　

Беспечность некоторых наших руководителей в мирное время привела к тому, что люди, подобные Яковлеву и Макарову, не только жили, но чем-то и занимались в предвоенные годы и, не подлежит сомнению, творили свои темные дела.　

Мне стало понятно и другое. Мало, очень мало в мирных условиях мы еще учим, воспитываем наших людей в духе большевистской бдительности. Иначе чем же объяснить, что Яковлев носил даже два прямоугольника в петлицах?

«ПЕТУШОК»

При помощи голода в первую очередь Гитлер думал осуществить свою гнусную политику истребления славянских народов.

Питание пленным немецкие власти начали организовывать только во второй половине сентября 1941 года, и день ото дня оно становилось все хуже и хуже.　

В день каждому пленному в лагере, наконец, установили такой рацион: 200 граммов хлеба и два раза жидкой похлебки по 750 граммов, которую мы обычно называли баландой. Да и хлеб-то был не чистый, а с примесью.　

В качестве примеси немцы использовали костную муку. Костную муку немцы выделывали где-то у себя в Германии, и, как видно, предназначалась она для кур, чтобы они лучше неслись.　

Мука привозилась в больших бумажных мешках по 15–20 килограммов каждый. Цветом и видом своим она напоминала цемент. На мешках нарисован был большой красный петух с приподнятой головой, стоящий на одной ноге, а кругом синими буквами было написано, для чего мука предназначается. Пленные называли эту муку «петушком».　

Может, для кур-то она в какой-то мере и была полезна, но человеку примесь костной муки наносила непоправимый вред. При употреблении костной муки пленные обрекались на мучительную, верную смерть. А такое положение вело к осуществлению гнусной идеи Гитлера, то есть к уничтожению нескольких десятков миллионов славянского населения — лишнего, по его утверждению. И гитлеровской цели уничтожения пленных как нельзя лучше отвечала костная мука.　

В муку, из которой пекли хлеб или варили баланду, сначала добавляли 10 процентов костной муки, потом— 30 и, наконец, стали добавлять 50 процентов.　

Баланду приготовляли по такому способу: кипятилась вода, отдельно замешивалось тесто. Потом в крутой кипяток добавляли тесто; чтобы этому тесту не завариться, воду непрерывно размешивали большими деревянными лопатами. В конце концов получалась жидкость, напоминающая клейстер. Иногда вместо муки в баланду засыпали шелуху от гречневой крупы, а потом полностью перешли на «петушка».　

Баланда с примесью «петушка» отличалась едким привкусом, хотя в хлебе этот привкус не сразу можно было ощутить.

Костная мука, через хлеб или баланду введенная в организм человека, в желудке не переваривалась, поступая в кишки, осаждалась там. В конечном итоге после двух-трехнедельного употребления «петушка» в кишках у человека образовывался камень, и человек неизбежно погибал, спасти его не представлялось возможным.　

Мы старались разъяснить массе пленных и через листовки, и устно: не торопиться с принятием пищи. Надо дать отстояться костной муке и остатки баланды не есть, а выбрасывать. Но наше разъяснение существенного успеха не имело. Голодные люди не хотели, да и не могли ждать. Они съедали все и без остатка.　

Когда фронт стоял на Десне, а потом, когда в начале 1942 года он был снова отодвинут от Москвы и находился сравнительно недалеко от лагеря, работники кухни иной раз добивались разрешения коменданта выехать за провиантом. Но разрешение на выезд давалось только в том случае, если майор находился в хорошем настроении. Рабочие кухни удачно охотились за таким «хорошим настроением» своего начальства. В случае «хорошего настроения» майор давал машину, конвой, и несколько рабочих из кухни в сопровождении полицейских и двух-трех немцев выезжали к фронту.　

Стояла холодная зима. В некоторых местах рабочие находили убитых лошадей, иногда ловили и безнадзорных коров. В прифронтовой полосе всякое бывает. В таком случае баланда варилась уже с куском мяса. Никто не обращал внимания на запах, который шел