В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

— кто умер, почему умер, никакого не было и учета умерших. Я надеялся впоследствии передать в руки советских властей страшную книгу, где мною были записаны имена многих умерших. Но вел я ее недолго. Не хватило бумаги, и я перестал записывать. Да и немцы жестоко карали за подобный учет.　

Фельдшер Николай Крымов с большим трудом, тайно от немцев, сумел переправить мою книгу в город, но дальнейшая ее судьба мне, к сожалению, неизвестна.　

За время с 23 ноября 1941 года по 7 апреля 1942 года, то есть за 131 день, только в нашем здании госпиталя мною было записано 2866 умерших. Я сказал, записано. Ведь не все записывалось в страшную книгу. Значительная часть, пожалуй, более чем половина умерших, не могла быть записана, так как погибшие не имели никаких документов или «смертного медальона».　

Такова была смертность в помещении под крышей! А что происходило в общем лагере, или так называемом третьем корпусе? Это даже трудно себе представить.　

Однажды мне пришлось слышать разговор переводчика Бифеля со старшим врачом нашего корпуса Бекешевым. Бифель рассказывал, что смертность пленных в комендатуре учитывалась по количеству вывезенных трупов из лагеря. За время с 26 декабря 1941 года и по 2 января 1942 года из лагеря вывезли 16 564 трупа.　

Это только за семь дней! А за один только день 28 декабря вывезли 1852 трупа. Но ведь не всех мертвецов управлялись вывезти. Целые груды трупов и около корпусов, и в самом лагере долгое время лежали на морозе, уложенные ровными рядами. За один день 28 декабря только из третьего корпуса вынесли 421 труп.　

28 декабря — страшный день в лагере. Утро выдалось какое-то серое, мороз доходил до 43 градусов. Из окон нашего корпуса хорошо были видны черные неподвижные точки, рассыпанные по всему лагерю. Некоторые точки передвигались, и мы решили посмотреть, что делается на территории. С художником Николаем Морозовым мы вышли из госпиталя. Когда подошли, то оказалось, что черные точки — это замерзшие люди. Около замерзших копошились живые. Живые раздевали умерших, брали шинели и остальное обмундирование и тут же надевали на себя снятое с трупов. Особые люди, которых в лагере называли «капутчиками», собирали трупы и укладывали их в штабеля, как поленницы дров. Таких куч, или штабелей, стояло уже двенадцать, а трупы все выносили и выносили из помещений.　

«Капут-бригада» (или могильщики) назывались так от часто произносимого фашистами слова «капут», то есть смерть, конец. Бригада была довольно многочисленной. Иногда состав ее доходил до 330–350 человек. Одеты «капутчики» были значительно теплее остальных, так как снимали одежду с умерших, да и питания они получали несколько больше. Нельзя сказать лучше, нет. Давали ту же баланду и тот же хлеб с «петушком», но давали в двойном или тройном размере. Баланды они ели досыта.　

На «капутчиках» лежала обязанность ежедневно вывозить мертвецов из лагеря на Вознесенское кладбище, расположенное тут же, рядом с лагерем. Они же должны были рыть и могилы. Всю работу «капутчиков» можно было наблюдать из окон лагерного госпиталя.　

Народ «капутчики», в большинстве своем, слабый, и питание им мало помогало, а земля твердая, мерзлая. Конечно, рыть такую землю слабым людям трудно. Иногда немцы помогали им, взрывая землю аммоналом, а потом заставляли «капутчиков» образовавшуюся яму углублять, вернее расчищать. Могилу делали общую, на пять-шесть тысяч трупов. В длину могила иногда достигала 80—100 метров. Трупы укладывались в вырытую яму ровными рядами и засыпались землей. На месте таких могил впоследствии возвышались большие холмы.　

Вывозка мертвецов происходила на наших красноармейских двуколках. Обычно на такую двуколку укладывали 15–17 трупов, впрягались в нее 15–20 «капутчиков» и с шумом, с гиком, с резким металлическим лязгом двигались к кладбищу.

Обелиск на Вознесенском кладбище Рославля.

Такие обозы, состоявшие из 15–20 двуколок, в лагере называли «огненными-колесницами».　

На «огненных колесницах» вывезено из лагеря много, очень много трупов людей. Рано или поздно большинству из нас предстояло быть также вывезенным на такой «огненной колеснице». Умерли уже честные, хорошие люди: профессор Н. И. Соколов, доктор Рязанцев, инженер Коробов, преподаватель Федотов. Умерли и попали на «огненный обоз» страшно тосковавшие от невозможности активно помогать армии А. Ключников, П. Шевцов, В. Венгров, С. Федоров и многие другие. Каждый из нас, слыша характерные звуки страшного обоза, невольно содрогался.　

Однажды, услыхав треск и крики «огненного обоза» еще в общем лагере, мы постарались не встречаться с ним и поскорее пошли к себе в помещение госпиталя.　

Только я вошел в комнату, как ко мне обратился врач Иван Владимирович Шибакин. Иван Владимирович искренне стремился бороться с фашистами. Не один раз мы с ним разрабатывали планы побега и страстно мечтали о предстоящей партизанской деятельности.　

Шибакин, увидев меня, говорит:　

— Сергей Александрович! Я вас ищу. Вы видели «огненные колесницы» сегодня?　

— Видел. Но не подходил к ним. Уж больно картина-то страшная, — ответил я.　

— Ступайте скорее и посмотрите. «Огненный обоз» как раз стоит у второго корпуса. Потом расскажете, — сказал он, как-то странно глядя на меня.　

Мы с Николаем быстро побежали. Мороз крепчал, прохватывая все тело до самых костей.　

Около второго корпуса действительно стоял обоз «огненных колесниц» из 14 или 15 двуколок. «Капутчики» отдыхали. Человек около трехсот, укутанных кое-как, прыгало около подвод. А немецкая охрана, тепло одетая, в соломенных ботах, надетых на кожаные сапоги, важно переваливалась с ноги на ногу.　

Мы подошли ближе и увидели такую картину. На второй двуколке в беспорядке навалены трупы — скелеты, обтянутые кожей. Лица страшные, зубы оскалены, волосы длинные, смерзлись. Всего лежало 12 или 14 трупов. Вдруг вижу: у одного из трупов движется голова… глаза то открываются, то закрываются… Рот временами судорожно ловит воздух… Меня даже в пот бросило от неожиданности. Все что угодно ожидал я увидеть, но только не живого человека на «огненной колеснице», да еще голого и в такой страшный мороз. Около двуколки молча стоят некоторые возчики и наблюдают. А конвойный фашист ходит рядом и смеется. Показывая на живого человека на повозке, он на ломаном русском языке приговаривает:　

— Никс капут. Пара минут — и капут.　

Подошли еще некоторые наши товарищи из второго корпуса. Мы попробовали вступиться. Хотели снять живого человека и потом попытаться привести его в чувство. Фашист нас и слушать не стал. Он не подпустил никого близко к двуколке, дал команду, и обоз с шумом и треском тронулся дальше.　

После, вместе с Шибакиньтм, мы заявили переводчику Бифелю протест против таких нечеловеческих