В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

В дни, когда баланда варилась с мясом, за раздачей пищи устанавливался особенно строгий контроль, так как немцы страшно боялись, что хоть немного будет превышен установленный ими рацион. Вот здесь-то пресловутая немецкая аккуратность сказалась, как нигде.　

Сказалась эта аккуратность и в том, что еженедельно по субботам весь лагерь выстраивали для тщательного подсчета. В день подсчетов всегда находилось много работы полицейским и внешней охране комендатуры. Полицейские и конвойная команда сгоняли людей из всех бараков и землянок на площадь около госпиталя. Болезнь, раны — ничего не принималось в расчет. Не обращали немцы внимания и на погоду. Дождь, слякоть, снег — все равно людей заставляли идти ударами плеток и дубинок. Потом выстраивали и по три тысячи человек, партиями, подсчитывали.　

Тщательно пересчитывали людей и в госпитале: раненых, больных, рабочий персонал, врачей, фельдшеров. Считали положительно всех. Обслуживающий персонал госпиталя тоже выстраивался здесь же, около здания. А в помещении подсчет вели только полицейские, больше никому немцы не доверяли.　

Все, конечно, знали о таких подсчетах по субботам. Поэтому кто скрывался в госпитале и не подходил под рубрику врачей, фельдшеров или рабочих, в субботний день ложился с больными на нары.　

На подсчитанное количество пленных комендант разрешал варить пищу, выдавать хлеб. Число умерших ежедневно учитывалось отдельно, и кухня обязана была уменьшать количество пищи. Продовольствие умерших должно было сдаваться на склад как остаток.　

За таким остатком комендант также тщательно следил через особых доверенных лиц из полицейских. Этот остаток был прямой барыш коменданта, он его мог продать, обменять, что он и делал. Смертность же в лагере была очень большая, поэтому и излишек создавался немаленький. «Ученый» комендант и фельдфебель — начальник кухни — продавали в городе остатки муки, сэкономленной на умерших. По-разному люди наживали капитал.　

Порядок раздачи пищи установился довольно простой. Весь лагерь делился проволокой на две части. И вот два раза в день, прогоняя пленных из одной части через кухонные ряды в другую, выдавали пленному 100 граммов хлеба и около 750 граммов жидкой похлебки-баланды. Потом охрана снималась.　

В восточной части лагеря никто уже не мог получить питания. Да там к обеденному времени никого обычно и не оставалось.　

Хозяевами положения во время раздачи еды являлись полицейские и немецкий фельдфебель, стоящий невдалеке и наблюдающий за работой всей кухни, начальником которой он числился. Горе тому кухонному рабочему, который вздумал бы добавить баланды своему знакомому или дать ему лишнюю «пайку» хлеба. Уличенный в столь «жесточайшем» преступлении выбрасывался из кухни и отправлялся в общий барак.　

Работа на кухне была выгодна во всех отношениях. Не говоря уже о возможности досыта наедаться хлебом, рабочие здесь жили в особой землянке, вырытой и оборудованной рядом с кухней, да еще отапливаемой кухонными дровами, пусть даже тайком от немецкого начальства. Вполне понятно, что рабочие дорожили своим положением и если проявляли сострадание по отношению к пленным, то, конечно, не на глазах полиции и немцев.　

Строгий контроль за раздачей пищи проводился и в госпитале. Но как бы фашисты ни следили, обслуживающий персонал ухитрялся их обманывать. Избегали они это делать только в дни субботних подсчетов. Находилось немало полицейских, да и немцев, которые не сразу понимали механику госпитального подсчета. Вот почему врачи ухитрялись приписывать на каждую палату по 10–12 порций хлеба и баланды.　

После установления связей с группой Дрожжина излишков баланды и хлеба нам стало перепадать значительно больше. Так в руках врача палаты ежедневно образовывался резерв продовольствия, из которого он добавлял порции некоторым тяжелобольным и распределял между работающими врачами, фельдшерами, санитарами. Такое положение спасло от преждевременной смерти многих наших людей.　

Конечно, если бы немцы узнали об этом, они жестоко расправились бы со всем обслуживающим персоналом госпиталя. В их глазах лишний кусок хлеба для голодного — величайшее преступление, за которое мало покарать смертью. На счастье, гитлеровцы так и не узнали о действиях наших врачей.　

Больные и раненые, да что больные и раненые, весь лагерь только и жил от раздачи до раздачи баланды. Мысль, где бы достать хотя бы маленький кусочек хлеба, не покидала ни на одну минуту никого. «Пайка» хлеба являлась мерилом: на нее оценивалось положительно все — и табак, и костюм, и даже часы. В лагере знали действительную цену хлеба. Я не помню ни одного дня в лагере, когда бы я был сыт. Страшный голод преследовал всех пленных, находившихся в Рославльском концлагере.　

Как люди жили в лагере, можно хорошо понять на примере так называемого третьего корпуса.　

Третий корпус — это деревянный сарай, где раньше был вещевой склад. Доски здесь неплотно прилегали друг к другу. Большие полки, на которых в мирные дни были размещены различные вещи, сохранились, их не убирали, и теперь они назывались нарами. Раненые и пленные лежали в три яруса под самую крышу.　

В неотапливаемом сарае ветер гулял свободно, а если на дворе мороз доходил до 41–42 градусов, то и в помещении была такая же температура. Всего здесь лежало около 1800 человек больных и раненых.　

Кто раз побывал в третьем корпусе, тот не забудет его никогда, он запомнит его на всю жизнь. Говорят, есть ад, где черти поджаривают людей за земные грехи. Этим адом церковь пугает людей как чем-то страшным, невероятным. Самое страшное, что только можно придумать, говорят, есть в аду. Я не был в аду. Но я был в третьем корпусе. Мне казалось, что если бы я из третьего корпуса попал сразу в ад, то ад показался бы мне раем. Говорят, в аду люди мучаются за свои земные грехи. А вот в третьем корпусе советские люди мучались, потому что были русские, а русских немецкие фашисты стремились истребить и, не решаясь это сделать открыто, делали замаскированно, скрытно, медленно, но верно.　

Так вот, кто попадал в третий корпус, особенно во время раздачи хлеба, всегда в первую минуту терялся. Не сразу можно было разобраться в том, что там происходит. Слышался непрерывный, монотонный шум, какой-то сизый дым въедался в глаза. Только присмотревшись, можно было понять, что происходит раздача хлеба. Все были в это время возбуждены. Несколько десятков полицейских, тепло одетых, в рукавицах, с плетками и дубинками в руках, охраняют корзины с　хлебом и беспощадно раздают удары плетками налево и направо, отгоняют «ходячих» больных, стремящихся приблизиться к корзинам. Санитары и кухонные рабочие под