В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

На всех нарах, даже и под нарами, лежали люди. Страшно холодно. На многих надето по нескольку рваных, грязных шинелей. Такими же грязными шинелями укутывали они себе голову, ноги. У некоторых головы повязаны грязными полотенцами, тряпками или рваными женскими платками.　

Нары широкие, на них лежало по нескольку человек. Рядом на кирпичах стоят солдатские каски, а в них тлеют угли или горят маленькие деревянные чурки.　

Небритый, грязный, закутанный больной, в сизом дыме, на большом морозе представлял жуткую картину. При движении на нем начинало громыхать все его имущество: на поясе привязана тряпочкой консервная банка, через плечо — противогазная сумка, набитая грязным тряпьем. Ничего снять с себя было нельзя, иначе можно лишиться своего «богатства». Ведь в такой тесноте и непрерывном движении за людьми не уследишь.　

Трупы умерших или замерзших лежали тут же, их убирали только раз в день. Да и убрать-то их не всегда удавалось, потому что лежавшие рядом живые не давали убирать. Дело в том, что раз еще умерший в бараке, значит и на него должны приходиться «пайка» хлеба да кружка баланды. Исключался умерший только во время субботнего подсчета или тогда, когда труп выносился из барака и укладывался около здания. Тогда уже никто не спорил об его порции.　

А когда проходил раздатчик, то сосед поднимал руку мертвеца и получал за него хлеб и баланду. Санитары и кухонные рабочие знали об этом и, как правило, не спорили. Только полицейские иногда пробовали проявить свою власть, но тогда в защиту установившегося порядка поднимался страшный крик всего барака.　

Вот принесли горячую баланду. Всем хочется горячего. А баланда тем и хороша, что горяча. Начинается война за баланду. «Ходячие» устремляются к котлу. Никакой очереди установить не удается. Снова усиленно работают полицейские дубинки, плетки, но и они мало помогают. Раздача баланды «лежачим» и «сидячим» сопровождается таким же невозможным шумом и криком: снова споры за порции умерших. Получив свою долю, все с жадностью тут же уничтожают ее, не вставая с пола или нар, не смущаясь соседством с мертвецом.　

Съев свою порцию, пленный голодными глазами следит за раздачей: не будет ли добавки.　

Так же происходит раздача пищи и в других зданиях госпиталя. Разница только в том, что там не так свирепствовал мороз. Окна в большинстве своем забиты фанерой, в палате темно, больных и раненых набито до отказа. Здесь все тоже держат свое имущество на себе. В палате не так холодно, но зато воздух всегда удушливый, спертый. При раздаче пищи такие же споры за порции умерших, борьба за добавку. Все происходило так же, как и в третьем бараке, и все это вело к истреблению десятков тысяч несчастных пленных людей.

«ОГНЕННЫЕ КОЛЕСНИЦЫ»

Лечить раненых и больных, как уже говорилось, было совершенно нечем. Перевязки делали в госпитале редко, примерно раз в месяц. Не было бинтов. Раны не затягивались при отсутствии питания и загнаивались. У многих в ранах заводились черви. Сначала маленькие палочки быстро двигались, потом вырастали. Чтобы их уничтожить, требовались хотя бы ривонол, марганцовка или перекись водорода. Ничего этого в госпитале не было. Рану изредка промывали водой, часто сомнительной чистоты, и снова завертывали старым загноенным бинтом. Иногда старые бинты стирали в теплой воде, без мыла, конечно, и такими грязными вонючими тряпками снова завязывали рану, отчего она приобретала еще худший вид.　

Некоторые товарищи приносили с работы бинты, выпрошенные у населения, или чистое полотенце, а то и простой крестьянский холст и этим помогали другим.　

Не один раз пленные врачи обращали внимание немецкого врача Франца Лейпельта на недопустимость такого положения, но в ответ слышали гортанный крик, потом старческое шарканье ногами и бормотание себе под нос чего-то. На этом дело обычно и кончалось. Вероятно, про себя фашистский врач был доволен: он успешно выполнял полученное задание по уничтожению советских военнопленных.　

Наконец, в лагерь пришел еще один страшный гость. Нельзя сказать, что гость явился нежданно. Мы его ждали. Он обязательно приходит во всех таких случаях. Но и ожидаемый гость оказался слишком страшным. В лагере начался сыпной тиф. Бороться с ним в лагерных условиях вообще не представлялось возможным. Врачей и фельдшеров много, а вести борьбу они не могли.　

Если раны еще кое-как и можно лечить, хотя и простой водой, то уж лечение тифа требовало и питания, и лекарств. А в лагерных условиях не было как раз ни продовольствия, ни медикаментов. Лечение проходило, по меткому выражению врача Виталия Григорьевича Попова, «психотерапией», то есть одним только внушением.　

«Психотерапия» помогала немногим.　

Вошь в лагере считалась почти нормальным явлением. Просто снимали белье и держали его над жаркими углями. Такой способ, конечно, много дать не мог. Потом, уже говорилось, трудно было раздобыть дров для того, чтобы развести костер.　

Бань в лагере вообще не было. Люди совсем не мылись. Если в госпитале рабочие и медицинский персонал еще иногда и умывались, то в лагере воды совсем не было, и люди были лишены даже самого элементарного, самого необходимого.　

Русские врачи доложили о первых сыпнотифозных тому же немецкому врачу Лейпельту, думая, что он поможет медикаментами, питанием.　

В ответ тот прочитал лекцию на немецком языке о соблюдении чистоты и… постарался реже заходить в госпиталь. Если раньше он ходил раз в день, теперь стал появляться через день, а потом через два-три дня. Приходя в здание, он не прикасался ни к людям, ни к дверям, а заходил в комнатку, где должны находиться лекарства, но которых так и не было, хотя комнатку продолжали называть аптекой.　

Здесь, не садясь, он брезгливо выслушивал доклады пленных врачей, произносил свое неизменное «гут» и медленной старческой походкой удалялся в город на квартиру. В палаты он уже не считал нужным заглядывать.　

Люди быстро заболевали и так же быстро умирали. Вначале для сыпнотифозных отвели одну палату, потом — целый корпус, в конце концов перестали разбирать, где раненые, а где больные тифом. Во всем лагере, везде лежали сыпнотифозные. Люди в бреду, в беспамятстве поднимались и часто слепо шли к изгороди, где под выстрелами немецкой охраны успокаивались навсегда.　

Мороз, голод, сыпной тиф — вот что косило массу пленных Рославльского лагеря зимой 1941/42 года.　

Я решил завести книгу, куда стал записывать умерших людей. Обычно утром после обхода фельдшера приносили в свою комнату «медальоны смерти», то есть листки с адресами умерших людей, и складывали их на окно. Никто не интересовался