Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

мать учительницы Стеллы и я увидел, как она пришла вся в черном, впервые понял, что такое траур. Мы никогда не теряли друг друга из виду и всю жизнь поддерживали отношения. Потом она овдовела, а когда ей было 94 года, я проводил ее в последний путь.

У нас не было машины, и мы никуда не ездили на каникулы, а проводили их у дедушек с бабушками. Чудесное время – бесконечно долгое лето, почти три месяца. Двоих из нас отправляли к папиным родителям, троих – к маминым. На следующий год мы менялись: тот, кто был у одних, ехал к другим. А папа с мамой оставались дома вдвоем, чтобы немного отдохнуть. Наверное, из-за этой привычки я до сих пор провожу отпуск «дома», как делал всегда, хотя теперь живу в Доме святой Марты при Ватикане. Как-то я прочел любопытную книгу американского психиатра Луиса Биша, вышедшую в 1930-е гг., под названием «Радуйся, что ты невротик!» (Be Glad You’re Neurotic!). По мнению автора, невротиков можно разделить на две категории: несчастных и счастливых. Разница в том, что первые винят себя за свою непохожесть на других, за гиперчувствительность, за слишком бурную и сложную внутреннюю жизнь, а вторые понимают, что все это – ценный ресурс, используют его и успешно самореализуются. Поэтому можно в шутку сказать, что с неврозами надо обращаться бережно! Каждый день угощать их мáте[68]… Принцип игнатианской духовности «искать и находить Бога во всем» может воплотиться даже в наших маленьких неврозах, если мы позволим Его милосердию осветить их.

У меня тоже есть свои особенности: например, я слишком привязан к привычной обстановке. Последний раз я отдыхал «вне дома» 50 лет назад, в 1975 г., когда провел отпуск в иезуитской общине. Но и тогда, и сейчас в отпуске я отдыхаю по-настоящему, полностью меняя ритм жизни. Если обычно я встаю не позднее пяти утра, то в отпуске сплю подольше, больше молюсь, читаю любимые книги, слушаю музыку… Все это помогает мне восстановить силы и обновиться.

Классическая музыка – цветок, который взращиваю с юности, и это тоже дар и наследие мамы. Шуберт, Шопен, которого я так любил в молодости, Вагнер, Бетховен, трагическая ностальгия великих романтиков, ария Баха Erbarme dich mein Gott («Смилуйся, мой Боже»), которая с каждым разом кажется мне все более возвышенной, и, конечно, Et Incarnatus est («И воплотился…») Моцарта из его Большой мессы до минор, способная взять за руку и привести к Богу.

Недавно я наткнулся на высказывание Густава Малера, великого композитора и дирижера эпохи позднего романтизма, которое мне очень понравилось. Вот что он говорил о традициях: «Традиция – это не поклонение пеплу, а сохранение огня». Традиция не музей, а залог будущего. Постоянное возвращение к пеплу – это ностальгия интегралисто[69], но истинный смысл в том, что традиция есть корень, без которого дерево не может приносить плоды.

С классической музыкой я общаюсь постоянно, но всегда чередую ее с популярной. Например, с творчеством Эдит Пиаф – еще одной великой страстью моей матери, или с танго и милонгой. Карлос Гардель говорил, что для исполнения танго недостаточно обладать мелодичным голосом – эту музыку нужно чувствовать, ведь она идет изнутри. Именно так и происходит с нами, аргентинцами, особенно с «портеньос»[70] – жителями Буэнос-Айреса.

Танго говорит о многом, в том числе о поражении: о том, что пошло не так или, возможно, утрачено. «Умение проигрывать – это мудрость», – пишет аргентинский поэт-иезуит Освальдо Пол. Есть прекрасное танго под названием Rencor («Злоба»). Оно – о «проклятой ненависти в жилах», которая превращает «жизнь в горькую кару», в «открытую рану, что наполняет грудь яростью и горечью». В жизни случается погружаться в такие глубины, которые открывают наши слабости, страдания, противоречия… И ставят перед выбором: либо жизнь, либо смерть.

В каждом падении скрыта мудрость. «Умение проигрывать – это мудрость». Мудрость настоящих борцов, которые знают: всем случается падать, порой достигая дна, но главное – не оставаться внизу. Об этом поется и в прекрасной песне альпийских стрелков: в искусстве восхождения победа не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы вставать. Великие альпинисты знают: природа не дарует силу, она обретается в пути.

В конце концов, без неудач и падений не было бы и истории спасения: «поражение» Креста, принятое до конца, – основа новой жизни. Мудр тот, кто поднимается и идет дальше, кто не тратит время на жалобы, а продолжает борьбу, не ожесточается в обиде и эгоизме, а всегда принимает жизнь.

Отголоски всего этого звучат и в народной и популярной музыке. Хотя, как мне говорили, я не первый понтифик, слушающий танго в Ватикане: Касимиро Айн, по прозвищу Эль Васкито, аргентинский танцор, разбогатевший в Европе, по слухам, танцевал перед Пием XI в 1920-е.

Хулио Соса, оркестр Хуана Д’Арьенцо, милонга Астора Пьяццоллы и Амелиты Балтар, Ада Фалькон, которая потом стала монахиней и жила в деревне в провинции Кордова, и Асусена Майсани, жившая по соседству с нами, которую я соборовал в больнице через несколько недель после рукоположения… все они тоже были со мной и составляли мелодию моей жизни.

Танго может быть драматичным, но пессимистичным – никогда, ведь оно в равной степени выражает муку и порыв, тоску и надежду. Это нерв, сила, характер, эмоциональный, интуитивный диалог, который идет издалека, от древних корней, и предполагает умение и вести, и быть ведомым, нежность и заботу о других. «Дарит прошлое тому, кто не жил, и будущее тому, кто не надеется»[71], – сказано о танго. Прекрасное танго способно заставить танцевать даже тишину.

9

Дни летели стрелой

Мы всегда учились в обычных государственных школах, но из-за состояния здоровья мамы после последней беременности нужно было максимально освободить ее от забот, поэтому в тот год троих старших детей, включая меня, отправили в колу-интернат. Отец Поццоли устроил меня и Оскара в салезианскую школу-интернат Уилфрид-Барон-де-Лос-Сантос-Анхелес в городе Рамос-Мехия неподалеку от Буэнос-Айреса. Там я учился в шестом классе в 1949 г.

Жизнь в интернате была единым целым. В калейдоскопе дел и занятий дни летели стрелой, так что мы не успевали скучать. Я чувствовал себя погруженным в мир, который не содержал в себе ничего искусственного, хотя и был тщательно выстроен с педагогической точки зрения. Завтрак, месса, уроки, игры на переменах – все протекало естественно и плавно. Разные аспекты жизни составляли единый практический опыт. Школа создала католическую культуру, которая не была ханжеской или оторванной от реальности. Она воспитала во мне не только нравственное и христианское сознание, но и человеческие, социальные, творческие качества… Учеба, ценности сосуществования, внимание к нуждающимся, к тем,