Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

кому приходилось труднее (помню, как научился отказывать себе в чем-то, чтобы отдать более бедным), спорт, стремление к мастерству – все было подлинным и формировало привычки, которые в совокупности составляли образ жизни. Мы были целиком погружены в этот мир, но открывались трансцендентности мира иного. И во всё старались вкладывать смысл. Ничто не казалось «бессмысленным», по крайней мере в главном. Конечно, случались вспышки нетерпения у кого-то из воспитателей, мелкие повседневные несправедливости, стычки между ребятами. Я не хочу, как свойственно бывшим воспитанникам, предаваться ностальгии в духе Пруста, когда память выхватывает только светлое и отметает все ограниченное и несовершенное. Разумеется, в школе были недостатки, но в образовательной системе я изъянов не нахожу. Насколько помню, там никогда не торговали истиной. Типичный пример – понятие греха. Чувство греха – часть католической культуры, и в школе то, чему я научился дома, укрепилось, обрело четкую форму. Впоследствии человек мог стать бунтарем, атеистом… но в глубине души чувство греха оставалось запечатленным навсегда – это истина, от которой не отмахнешься, чтобы облегчить себе жизнь.

В школе Уилфрид-Барон

(я четвертый слева во втором ряду стоящих)

Худшая, самая большая и опасная ложь – это «истина без одного элемента», как выразился Ланца дель Васто, многогранный писатель, философ, христианский мыслитель, сторонник концепции ненасильственного протеста, выступавший против войны и ядерного вооружения, строитель мира. Не истина, а ее суррогат, комическое или драматическое искажение – подход, который делает ложь правдоподобной, ошибку приемлемой, профана высокомерным, невежду мудрецом, а бессильного всемогущим. Иуда – вот мастер правдоподобия и сплетен. А сплетни и правдоподобие – самые коварные враги истины. В сплетнях и клевете всегда есть что-то демоническое.

В школе я почти неосознанно научился искать смысл во всем и постигать истину вещей. А еще – научился учиться. Часы занятий в тишине формировали стойкую привычку к концентрации, умение фокусироваться на главном. Я освоил методику обучения, которую раньше не знал, и даже приемы мнемотехники.

Помимо учебы, мы много играли. Спорт был важнейшей частью нашего опыта. В учебе, как и в спорте, соревновательный аспект имел определенное значение: нас учили соперничать с достоинством, играть честно. Годы спустя мне доводилось слышать критику этого соревновательного аспекта воспитания… Но, что любопытно, чаще всего она исходила от христиан, которые заявляли, будто «освободились» от этого педагогического принципа, а потом дрались за деньги и власть, причем самым нехристианским образом.

В последующие годы у меня особенно развилась способность чувствовать. И я понял, что семя было посеяно именно в тот период, когда я учился в интернате. В Рамос-Мехии взрастили мою чувствительность. Я говорю не о сентиментальности, а о чувстве как ценности сердца. Это значит не бояться чувствовать и признаваться себе в своих переживаниях. Воспитание мужественного благочестия, соответствующего возрасту, было еще одним ключевым аспектом. Тесно связанное с любовью вообще и чувствительностью, оно проявлялось как любовь к чистоте. Здесь часто возникает большое недопонимание. Не знаю, как было в иных школах или в другие времена, но меня учили любить чистоту без всякой навязчивости. В этой школе не было одержимости темой секса – куда больше я встречал ее позже у некоторых педагогов и психологов, выставлявших напоказ свою раскрепощенность, но на деле толковавших любое поведение во фрейдистском ключе, повсюду усматривая сексуальную подоплеку.

А еще были вечерние беседы. Обычно это было делом директора, отца Эмилио Кантарутти, но иногда его заменял инспектор Мигель Распанти. Хорошо помню один вечер в октябре 1949 г., когда дон Распанти только что вернулся из Кордовы, куда ездил на похороны матери… В тот вечер он говорил нам о смерти. Много лет спустя я понимаю: та короткая вечерняя беседа стала для меня ориентиром на всю жизнь в отношении этой темы. Именно тогда я без страха осознал, что однажды умру, и это показалось мне самым естественным.

Мы чувствовали, что растем и развиваемся гармонично, хотя в то время я, конечно, не смог бы выразить это словами. Салезианцы из школы-интерната подготовили меня к дальнейшему обучению и к жизни.

Вспоминается один случай в этой школе, который кому-то может показаться мелочью, но только не для меня. Однажды я одолжил свой велосипед товарищу, тот упал и сломал его. Я сказал, что он должен починить велосипед, и парень согласился. Его матери пришлось оплатить ремонт. Наверняка это стоило ей немалых жертв, ведь семья была небогатая. И эта вина преследовала меня годами. Действительно годами. Я чувствовал, что поступил несправедливо, проявил недостаток великодушия, и это чувство преследовало меня очень долго.

Больше я того мальчика не видел. Но много лет спустя, в 2009 г., когда я был кардиналом, ко мне пришла судья из Буэнос-Айреса, моя ровесница. Она сообщила, что обнаружен документ, подтверждающий реальную угрозу покушения, а потому меня нужно взять под охрану. Я попытался возразить, но судья была непреклонна: это ее прямая обязанность. Она добавила, что мне придется носить бронежилет, но тут непреклонным оказался я: об этом не могло быть и речи. Я находился под охраной три месяца. Первые дни охранники держались настороженно, но потом увидели, что я хочу прожить этот опыт максимально естественно и просто, и мы начали разговаривать обо всем на свете. Как-то я рассказал, что учился в интернате в Рамос-Мехии.

– Мой отец тоже там учился, – сказал один из охранников.

– Как твоя фамилия? – спросил я.

– Пенья, – ответил он.

– А отца зовут Хосе Валентин?

– Да.

Это был сын того самого мальчика, разбившего мой велосипед! Я взял у охранника номер телефона отца, позвонил ему и наконец попросил прощения, причем дважды. Только после этого чувство вины, терзавшее меня 59 лет, отпустило.

Однажды меня спросили, когда кончается детство и человек перестает быть ребенком. Думаю, я знаю, когда это произошло со мной.

Летом 1950 г., когда мне было 14 лет и я только что окончил учебу в школе-интернате, отец позвал меня к себе.

– Впереди три месяца каникул, – сказал он. – К дедушкам с бабушками поедешь как всегда, но не на все три месяца, а на один. Остальные два будешь работать.

В тот день я почувствовал, что детство закончилось и начинается другая жизнь. Я прожил свое детство сполна, поэтому не тоскую по нему. Если я о чем и сожалею, то лишь о том, что не успел исправить ошибки, допущенные в детстве.

Я и раньше, с 10 лет, подрабатывал в магазине дедушки с бабушкой, но тогда я в основном просто шнырял по складу и таскал сладости, что мне очень нравилось. Торговали они в долг: развозили заказы, все записывали в книжечку, а люди платили только в конце месяца. Для них это была работа, а для меня, по сути, игра.

Теперь все становилось серьезнее. Отец нашел мне место на чулочной фабрике