В южных полярных широтах - Владимир Игоревич Бардин

Наше судно, трюмы которого были заполнены грузами для зимовщиков, запоздало с приходом в Антарктиду, Припай — береговой морской лед, на который удобнее всего разгружаться, — разрушился. Но так или иначе, разгрузиться было необходимо.

Много лет прошло с тех пор. Минувшее отступило далеко назад. Но вот я листаю страницы своего старого дневника. И тогдашние переживания снова захватывают меня. Да, мысли мои порой наивны, выражаю я их чересчур прямолинейно, бываю скор в оценках, кое в чем ошибаюсь. Но за одно ручаюсь — за искренность. Мне исполнилось тогда 22 года. Нас несколько таких ребят — счастливчиков, которым несказанно повезло. Не беда, что мы всего лишь практиканты, не получаем зарплаты. Наоборот, мы чувствуем себя в долгу.

Начало февраля 1957 года. Эти дни запомнились на всю жизнь. Я не берусь сейчас через столько лет добавлять что-то от себя. Вот строки моих старых дневниковых записей.

«...Четвертый день «Лена» ищет новое место для выгрузки. Наконец швартуемся к ледяному барьеру в трех километрах к западу от Мирного. Место мало удобное, но лучшего нет. Барьер высотой до 12–15 м. Стрела крэра еле достает до края. Кое-где видны трещины, нависают ледяные карнизы. Часть карнизов подорвали, обрушили взрывами, но другие пришлось сохранить, иначе груз неудобно подавать с корабля.

На одном из таких карнизов, против четвертого трюма, начала работать наша бригада: 5 человек. Бригадир главный механик Евгений Желтовский, трое моряков и я. Карниз состоит не из льда, а из довольно рыхлого, слоистого фирна: лом уходит внутрь, как в масло. Если он рухнет — не сдобровать, и высоко, и вода ледяная. А под обрывом часто выныривают хищные косатки: кормятся отбросами с камбуза.

Странная настороженность овладевает, когда находишься на карнизе. Подходишь к самому краю, когда нужно принять груз и отцепить его от стрелы. Чувствуешь, что вмиг все может оборваться. Весь собираешься, словно готовясь к прыжку, даже говорить начинаешь почему-то тихо, почти шепотом. Из-за этого постоянного напряжения устаешь не так сильно физически, как морально. Но вот проходит время, приближается конец 12-часовой смены, и на напряженных лицах работающих на барьере появляются улыбки. Темп разгрузки ускоряется. Один за другим подходят трактора с волокушами — плоскими металлическими санями на прицепе. Трактор останавливается поодаль, а волокушу на тросе подают к краю барьера. Тут мы складываем на нее грузы, поднятые краном из трюма.

Идет последний час. Лица товарищей веселы, слышатся шутки, вроде бы и усталость пропала, становишься беспечным и, наконец, забываешь о возможном обвале. Немного в стороне, метрах в двухстах, с треском рушится в воду небольшой ледяной карниз, но это уже никого не пугает, не настораживает. Мы кончаем смену. Нам полагается законных 12 часов отдыха. Наши последние груженые сани уходят от карниза.

Поднимаешь голову, замечаешь, какая же красота вокруг. Малиновые краски антарктического заката разлились на полгоризонта. Айсберг поблизости светится изнутри зеленовато-голубоватым огнем, а в pro подводной части видны темные пещеры.

Довольные, мы шагаем по трапу на корабль, а навстречу нам — наша смена. Лица сменщиков хмуры, заспаны, им до веселья еще далеко. Подбадриваем товарищей, желаем им удачи, а сами идем спать.

3 февраля 1957 г. Пурга, затруднявшая накануне работу, прекратилась, и тяжелым, влажным снегом покрыто все кругом. Снег лежит на палубе, на оснастке судна, придавая кораблю нарядный облик. Небо прояснилось. Работается весело. Странно, но меня все же не оставляет чувство приближающейся опасности. Проходит 4 часа, перерыв. Полчаса отдыха. Встречаю своего руководителя. Он идет получать резиновые сапоги. На палубе слякоть — ботинки профессора размокли. В кладовой выдает обувь гидрограф Николай Буромский, он материально ответственный. У Буромского выразительная внешность: рыжая бородка, запавшие глаза. Ему лет тридцать пять. Лицо еще разгорячено работой. Он разгружает соседний — третий трюм, метрах в десяти от нас вдоль края карьера. Оригинальный человек этот Буромский: всегда корректный, предупредительный, но с какой-то немного кислой улыбкой. И настроен пессимистически, любит поворчать, редко кого похвалит, все замечает недостатки. Но сейчас и он доволен. Утром получил радиограмму— семье выделили отдельную квартиру! Все поздравляют, похлопывают его по плечу, называют счастливчиком. У неге праздник!

Вместе с Буромским на барьере работает мой сверстник, курсант ЛВИМУ — Ленинградского высшего инженерного морского училища им. адмирала С. О. Макарова — Евгений Зыков. Немногословный, спокойный, основательный. Курсантов в экспедиции несколько человек, и все связаны тесной дружбой. Все за одного, один за всех! И я тянусь к их группе. Женя Зыков как бы цементирует нас своим твердым взрослым характером. Еще в их бригаде геофизик Игорь Гончаров, мой сосед по кубрику. Шумный, веселый, за словом в карман не полезет. Заражает своим настроением всю бригаду. Зато ремонтный механик Иван Анисимов неразговорчив. Из гидрографов еще работает в этой бригаде Анатолий Дадашев. У него восточная внешность и такой же темперамент. И сам бригадир — Роман Книжник тоже гидрограф. Он нас постарше и кажется мне загадочным. Два месяца с ним на корабле, а ничего сказать про него не могу. Скрытый характер.

Друг мой, Владлен Измайлов, также курсант ЛВИМУ, внизу в трюме стропит грузы. Молодежи на корабле много, около половины состава экспедиции — не старше 30. В трюме, где работает Измайлов, обстановка мрачная, темновато, сыро, остро попахивает бензином. Только небо, как со дна колодца, сияет над головой. У нас же на барьере море света, воздуха.

Поздно вечером выходим на последние 3 часа работы. Из трюма сейчас идут в основном бревна. Зимовщикам строительный материал пригодится, здесь, в Антарктиде, он на вес золота. Впрочем, не только бревна, все здесь одинаково ценно, ведь все привозное. Но вот наш трюм почти очищен. Стрела подает на барьер связку тонких труб. Принимаем трубы, цепляем всю связку за трос. Трактор оттащит их от края барьера волоком.

Наш бригадир Желтовский стоит рядом со мной, в пуховой куртке, застегнутой на все пуговицы. Вот он поднимает руку в рукавице, делает знак трактористу: можно оттягивать трубы. Тракторист трогает, трубы заскользили, оставляя за собой ржавые полосы. Как это Желтовский может работать в пуховике? Мне и в обычном ватнике не холодно. И стоящим рядом матросам жарко. Один работает в брезентовой робе, нараспашку, щеголяет своей тельняшкой.

И опять есть несколько минут, чтобы осмотреться. Солнце скрылось на юге за ледяным куполом, и хотя не уходит далеко и света достаточно, на океан, на лед ложатся длинные сиреневые тени. Антарктический полярный день на исходе. А в небе