В южных полярных широтах - Владимир Игоревич Бардин

но теперь уже вполне освоились с обстановкой. Отъевшись на казенных харчах, они заметно отяжелели и отлетели немного в сторону, лишь когда я подошел к ним почти вплотную. Содержимое моего ведра не вызвало у них особого энтузиазма. В последние дни Дима разбаловал птиц, подбрасывая им от щедрот своих потемневшие из-за длительного хранения яйца и позеленевшие по краям куски эскалопа. И все же хотя поморники и не могли справиться с таким обилием пищевых отходов, они трудились на совесть, недаром за ними закрепилось амплуа «санитаров»....

...К вечеру непогода вновь разыгралась, загудел ветер, палатка захлопала, забилась. Снег снова стал засыпать валуны. Виктор померил скорость ветра, сообщил: порывы до 25 метров в секунду. Вскоре все камни вокруг палаток покрылись белой пеленой. Видимость сократилась почти до нуля. От палаток не отойти, заблудишься. К тому же снег набивается всюду под одежду. Стоит пройти из палатки в палатку — весь облеплен им с ног до головы.

Включив газовую горелку и удобнее устроившись на раскладушке, я советую Эду: «Сидеть и не рыпаться». «Не рыпаться», — тотчас заносит ом в тетрадь новое для себя выражение.

Мы сидим и слушаем, как гудит ветер. Он неровный, порывистый. Сначала загрохочет в горах — значит, приближается очередная волна. Звук доходит первым, а через мгновение обрушивается сам порыв, и палатка вздрагивает, напрягается.

Аккомпанемент пурги нисколько не мешает ребятам играть в их фирменную игру. До нас то и дело доносятся их бодрые возгласы: «Скок... заряжай». И наконец победный клич «Оп-па!», в котором неповторимо звучит зычный голос Игоря, перекрывает вой пурги и разносится далеко за пределы нашего лагеря. Сидящий за разбором образцов Эдвард вздрагивает, недоуменно смотрит на меня и зябко поводит плечами.

На следующее утро вылезаем из палатки — вокруг все бело, местность преобразилась. Вся котловина занесена снегом. Под ним погребены и валуны, изучению которых я хотел уделить специальное внимание. Конечно, достаточно одного тихого солнечного дня, и снег на морене растает, но я возвращаюсь в палатку огорченный. Разжигаю газовую горелку и делюсь с Эдвардом своими соображениями о заносах снега.

«На скальных обнажениях сейчас тоже не фонтан», — поддерживает мою мысль Эдвард, высовываясь из мешка. Длительное общение с геологами не прошло для него даром и значительно обогатило его словарный запас.

У ребят в соседней палатке после вчерашней бурной игры сейчас гробовая тишина. Порывы ветра, хотя и ослабевшего, хорошо убаюкивают. Пожалуй, и сегодня не придется работать. Тем более что в небе, в самом зените раскинулось хитрое облако, четкий, словно нарисованный, диковинный цветок с тремя лепестками. Этот трилистник в давние времена, несомненно, толковался бы как вещий знак. В наши же дни его с успехом можно принять за летающую тарелку.

Эдвард, накинув куртку, вылезает за порог, смотрит в раздумье на странное облако. Потом прислушивается к тому, что происходит в соседней палатке. Там наша кухня — жизненно важный центр, а аппетит у Эдварда на редкость хорош. Молодой организм требует восполнения энергии, израсходованной в маршрутах.

— От них ни слуха, ни духа! — грустно констатирует Эд.

— Ничего, — успокаиваю я его. — Сейчас я пойду, сварю овсяную кашу.

— Овсянка — это хорошо, ее лошади обожают, — веселеет Эдвард. С утра от голода он в лингвистическом ударе.

Название нашей главной горы, на вершину которой я предполагаю подняться, как только улучшится погода, Провендер, что в переводе с английского означает «корм», «фураж». Это, по-нашему мнению, имеет непосредственное отношение к овсянке, каше геркулес, которую мы с Эдом, заражая понемногу остальных, поглощаем по утрам. Геологи, правда, грозятся поднять против овсянки бунт, но пока все обходится. Даже Дима сварил однажды овсяную кашу.

Днем так и не распогодилось. Дул ветер. Небо было заложено облаками. После полной миски каши настроение Эда резко улучшилось, и на мои сетования по поводу плохой погоды он ответил, как истинный философ: «Ничего, перемелется, мука будет!»

Эдвард уже запаковал все свои образцы в специальные двойные мешочки, сделал все необходимые записи и теперь на досуге читает рассказы Станюковича, продолжает совершенствовать свои языковые знания. Иногда он обращается ко мне с вопросами: «Скажи, Володя, что такое «хлыщ»? Как это — «облобызать»? Что значит «с жиру бесишься»?» Я в меру своих сил поясняю. Порой я делаю попытки поговорить с ним по-английски. Мне ведь тоже хочется попрактиковаться. Живу с американцем в одной палатке, стыдно не использовать такую редкую возможность. Не тут-то было, Эд упорно отвечает мне по-русски, заявляя, что он не хочет говорить со мной по-английски.

За обедом радист Дима сообщает последние новости с Дружной. Туда вскоре должен прилететь из Мак-Мердо, с другого конца Антарктиды, «Геркулес». Нет, на сей раз это не имеет ничего общего с популярной в нашем лагере овсянкой. Такое название носит большой американский самолет, используемый нашими зарубежными коллегами в Антарктиде. На «Геркулесе» прилетит еще один американский геолог. «Тебе, Эдвард, наверное, нужно будет Полететь в Дружную, встретить его», — заключает Дима. Но Эдвард, судя по выражению его лица, отнюдь не в восторге от ожидаемого прилета соотечественника.

«Эдварду у нас и так хорошо. Во всяком случае никакой конкуренции! — высказывает предположение прямолинейный Володя, а быстрый Игорь, хлопнув Эда по плечу, запевает: «Послушай, князь, что ты не весел?.. Хочешь, возьми коня любого... У меня есть красавицы чудные...» Эдвард только хлопает глазами.

К вечеру распогодилось. Небо очистилось, ветер стих, снова засверкало солнце. Снег начал стаивать, уже обнажились края валунов. Если такая погода удержится, завтра можно идти в маршрут.

Перед сном я вышел из палатки и остановился в раздумье. Скоро моему примеру последовал Эд. Мы постояли, глядя на горы. Красота вокруг была какая-то неземная, холодная, аскетическая. Царственно сверкали льды и снега, темнели вершины гор, но все это не согревало сердца. В цветовой гамме явно не хватало зелени, склоны были мертвые, голые, ничего не оживляло суровый простор этой великой снежной пустыни.

И тишина стояла такая, что звенело в ушах. Раньше я не понимал этого выражения. Оно казалось мне явным преувеличением, просто красивым образом. Теперь я ощущал эту звенящую тишину собственными барабанными перепонками.

На вершине

Погода на сей раз не подвела. С утра наша четверка рьяно готовится к маршруту. Хмурый Виктор с завистью наблюдает за нашими сборами, он истосковался по прогулкам, привязанный к своим приборам.

«Предлагал тебе стрелять в твой градусник, — весело кричит ему Игорь, — тогда бы сейчас пошел с нами!»

Опытный и понаторевший в полярном деле, Дима успокаивает огорченного Виктора, напоминая ему известную «мудрость» о том, что «умный в гору не пойдет».

Мой