Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Какой язык! Какие метафоры!»), а он – сурово и непримиримо («конформист», «алкоголик», «Отучайтесь смотреть на предмет своего исследования снизу вверх»). Конечно, разве могло тогда совпасть наше видение, наше восприятие Олеши? Диссидент и недавний зэк Белинков жаждал социального разоблачения державного советского лицемерия и – по собственному признанию – выбрал Юрия Олешу «в качестве мальчика для битья», а я, не знавшая тогда ничего хуже серой литературы разных кочетовых, увидела в Олеше яркость художественных красок, стереоскопию метафор, неслыханную свежесть сравнений, одним словом, Художника. Именно поэтому Аркадий Викторович подарил мне копию юношеской поэмы Ю. Олеши «Беатриче» (которая была посвящена и подарена автором поэту Георгию Шенгели), а также копию речи Олеши, написанной для вечера памяти Шенгели. Оба этих литературных документа не были опубликованы и хранились тогда в личном архиве вдовы Шенгели, которая жила в Москве.

Чтобы иметь право ввести документы в литературоведческий обиход, я дважды обращалась к Н. Л. Манухиной-Шенгели и оба раза получала самое доброжелательное разрешение и благословение. Приведу полный текст одного из её писем, т. к. сегодня это уже факт истории нашей литературы:

Уважаемая И. Г. Панченко!

Только сегодня -10 июня – вернулась в Москву – и спешу Вам ответить. Я ничего против не имею, чтобы неопубликованное письмо Олеши было Вами использовано в Вашей диссертации. Олеша прислал его в Союз писателей в первый вечер «памяти Шенгели» – 21.11.58 г., (т. к. сам не мог явиться по болезни). Письмо это было прочтено С. В. Шервинским, а второй раз было прочитано на вечере памяти Шенгели – в музее Пушкина в 1964 г. Примите сердечный привет.

10 июня 1966 г. Н. Шенгели

Во втором письме ко мне Нина Леонтьевна, между прочим, писала:

…Благодарю Вас за присылку Вашей работы об Юрии Олеше. Прошу Вас искренно заняться печатаньем поэмы «Беатриче» (выделено автором письма – И. П.). Только, пожалуйста, если удастся её напечатать, – пришлите мне экземпляр газеты.

28 апреля 1977 г. Н. Шенгели

В диссертации я, конечно, цитировала и раннюю поэму Олеши, и его речь для вечера памяти Шенгели. Но все мои попытки опубликовать саму поэму «Беатриче» с комментариями оказались тщетными. «Пробить» публикацию не удавалось никак. Стилистика и содержание поэмы оказывались не «с веком наравне» и становились непреодолимым препятствием. Сохранившаяся у меня переписка с возможными издателями отражает ту атмосферу цензурных запретов и редакционного страха, в которой мы жили. Как свидетельство моих попыток опубликовать неизвестные читателю произведения Олеши, привожу отрывки их сохранившегося в моём архиве черновика моего письма, адресованного Н. Л. Манухина-Шенгели:

…Последний раз я писала Вам в мае 1970 года. Припоминаете? С просьбой разрешить публикацию поэмы «Беатриче». С тех пор много воды утекло… Все прошедшие восемь лет я не теряла надежды опубликовать поэму «Беатриче». Считаю своим долгом рассказать Вам о своих усилиях.

С предложением публикации обращалась: в газету

«Комсомольская искра» (Одесса) – март 1971;

в журнал «Русская литература» (Ленинград) – октябрь 1971;

в межведомственный республиканский сборник «Вопросы русской литературы» (Львов) – февраль 1972;

в журнал «Вопросы литературы» (Москва) – октябрь 1972;

в газету «Литературная Россия» (Москва) – ноябрь 1972;

в «Вестник Киевского университета» – октябрь 1974;

в редколлегию сборника Вологодского пединститута февраль 1976.

И всё неудачи, всё отказы… Наконец, узнаю, что лежавшая без движения 4 года публикация в «Вестнике Киевского университета» должна быть напечатана. Радуюсь, но не очень уверенно (ведь во Львове тоже были положительные рецензии, а редколлегия всё-таки отклонила публикацию).

И вот в январе 1978 г., три дня назад, мне вручают вёрстку. Листаю страницы… Ищу поэму… Её-то, увы, нет. Помещена только моя статья-комментарий под названием «И Алигьери знал, какое имя…» (Неизвестная поэма Ю. К. Олеши «Беатриче»). (См. В1сник Кшвського унтерситету. Украшська фшологш. – К., 1978. – С. 31–37). Какая ирония судьбы!

Надеюсь, Вам будет приятно прочитать и эти краткие страницы многострадальной статьи (это 4-й вариант), где добрым словом упомянуто имя Георгия Шенгели. Все годы помнила о Вас… Передан ли архив Шенгели в ЦГАЛИ?

Желаю счастливого гармоничного Нового года!

8 января 1978 г.

Но на это письмо к Нине Леонтьевне я ответа уже не получила…

Юрий Олеша. БЕАТРИЧЕ

Георгию Аркадьевичу Шенгели

Ты, Боже, герцог… Но каких владений?

Какое имя из других нежней?

Перебираю сладкие, земные

И руки отряхаю и гляжу:

Текут, текут

И падают, сияя и звеня…

Тоскана?

Видишь? – это Твой Георгий!

Смотри: смеётся – шлем раскрылся розой…

Ему не страшно биться в день такой

На зелени, средь лютиков, в росе, —

Когда на небе – облак или плод,

Архистратиг – садовник или воин?

Конь бел, как горлинка, как рыба;

Он плещется и вьётся от сиянья

двух длинных шпор – двух золотых комет.

Дракон не страшен всаднику такому:

дракон для грешников – исчадье ада,

для праведников – ящерица лишь,

для Рыцаря Святого – только сердце,

засохшее и чёрное, как боб!

Тоскана?

Ты не хочешь? – Есть другие…

Вот – Роза!

Слушай: Роза! Роза!

Был инок, неумелый в ремеслах:

Ни драгоценной алой киноварью

Заглавия по золоту писать;

Ни рисовать, как круглою рукою

Подносит Ева яблоко Адаму

А с пальмы змей качается над ней;

Ни сочинять в сладчайший лад псалма

О том, как лань зелёною тропою

Из мокрых кущ явилась, и сиял

Крест на челе – весенним, смутным утром…

Так ничего не знал он, не умел,

Но только пел, как ветер пел – Мария!

Но Богоматерь, Деву Пресвятую,

Из братьи всей – превыше почитал…

Смеялись иноки, но ты, о Боже, —

Ты знаешь всё – кому удел какой! —

И вот, когда он умер,

на устах,

покрывшихся смертельной чернотою,

вдруг расцвели паникадилом дивным

пять алых роз – пять страстных букв —

Мария —

стеблями от замолкнувшего сердца,

чей вес златой ты пробовал в тот миг…

Нет! Ты не хочешь розы! Я найду…

Так говорят, что видит Алигьери?

Куст розовый, где листья – латы, розы —

без рукавиц

в покое розовеющие руки:

пять лепестков – персты сложились купно,

отягчены сияющей пчелой!

Она уйдёт, уйдёт, звеня, – с венца в ладонь,

в темнеющую кровью сердцевину,

где листья вкруг – военные зубцы

железных нарукавников доспеха!..

Где голова