Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Кто их поверг и смял под конским брюхом

и улетел, пылая стременами,

стремительный, как искра из меча?

Но поднимает очи Алигьери

И узнаёт, кто рыцарей поверг…

Там, над кустом —

шумел, сиял и открывался Рай…

Струился свет, стекая, как Архангел,

меняя драгоценные цвета,

огромный свет – свет конницы небесной,

свет плата Вероники…

Свет от одежд, очей, лица, от рук

там над кустом представшей

Беатриче…

И Алигьери знал, какое имя

Дать Господу владениям Его…

Он так сказал:

«Как к Господу, умерши, прихожу…

– и спросит Он: «Чего тебе я не дал?»

«Что мне хотеть? – тогда Ему скажу, —

раз я любовь великую изведал»…

И покажу: «Гляди по тёмным странам —

Там, в высоте, в текущей смутной мгле

горит звезда. Её Альдебараном

живущие назвали на земле…

Когда бы вдруг с небес рука твоя

Меня совсем забыла б меж другими, —

то и тогда – что требовал бы я,

раз у нея нежнее было имя?»

Одесса, октябрь 1920 г.

Публикацию текста поэмы Юрия Олеши «Беатриче» И. Панченко осуществила в следующих изданиях:

– Публикация поэмы Юрия Олеши «Беатриче» и вступительная статья в журнале «Collegium» (1994. № 1. С. 157–158).

– Неизвестный Олеша. Публикация поэмы Юрия Олеши «Беатриче» и вступительная статья в журнале «Побережье» (1999. № 8. С. 170–173).

«И Алигьери знал, какое имя…»

(Неизвестная поэма Ю. К. Олеши «Беатриче»)

Вспоминая гимназические годы, Юрий Олеша связывает своё первое, неизгладимое ощущение «что такое стихи» с именем Александра Блока. Он пишет о «чистом восхищении» Блоком, которое пережил тогда. О восхищении «розами, рыцарями, Равенной, благовещением – всем, что вплыло в душу после знакомства с Блоком».[183]

Было не только восхищение. Подражание блоковским интонациям, блоковским сиренево-синим краскам, эпитетам легко угадывается в самых ранних стихах Олеши из его сохранившегося юношеского альбома «Виноградные чаши» (1915):

Под вечер встанет над туманами

Из старой сказки Рюбецаль —

И даль с чертогами стеклянными

Окрасит синюю эмаль

(«Зима»).[184]

Ползёт, дымясь, сиреневый туман…

Темнеет быстро. Над сухим бурьяном

Взошла и стала бледная луна…

(«В степи»).[185]

«Бледный небосклон», «Бледная луна», «тумана флер», «туманный» – подобные образы мы встречаем в стихах Юрия Олеши и в 1917, и в 1918 году («Сиреневое рондо», «Бульвар», «Майские стихи».[186] «Эпитет "бледный" остаётся одним из любимых в поэзии А. Блока», – писал исследователь В. Альфонсов.[187] Героини его стихов ещё долго будут сохранять сходство с блоковской Незнакомкой. Так, от взгляда на Бьянку («Двор короля поэтов») у Принца «сердце замерло в таинственной печали», потому что она – «Никто», не столько реальное лицо, сколько воплощение призрачного желанного Идеала:

Движенья нежных рук

И шелесты шелков струили запах

странный…

Взвевая грустный сон, неясный

и туманный.[188]

Но сходство образов Олеши с блоковскими – лишь изобразительное, внешнее. «Стихи должны соответствовать мечтам о любви. И только это соответствие я и усматривал в Блоке»,[189] – вспоминал Олеша о себе, семнадцатилетнем. Сущностное, философское осмысление жизни, способность увидеть, как говорил Олеша, «середину вещей» пришли позднее.

Юношеская неопытность, отсутствие своего поэтического стиля делали Юрия Олешу легко зависимым от модных тогда в его кругу корифеев. Ранний Олеша подражает не только Блоку, но и Брюсову, Гумилёву, Северянину:

Пусть хвастает смелый и шутит от счастья и боли

И метит искусно по звонким забралам удары,

Чтоб где-то в Париже, в лиловом атласном камзоле

Так громко смеялся галантный король из Наварры.[190]

(«Гасконь»)

В половине восьмого

В загородной кофейне

На открытой веранде

Вы сидели в компаньи

Припомаженных денди

И раскрашенных дам, —

И я видела ясно,

Что теперь Вы забыли

О сиреневой Ванде…

…О, ужасные миги!

Я с собою боролась:

Мне хотелось подняться

И перчаткой Вас больно

Отхлестать по лицу!.[191]

(«Письмо истеричной женщины»)

Это был в жизни Олеши период интенсивной литературной учёбы, частых неудач, прозрачных, порой наивных претензий на оригинальность («соличится сердце, как небо, нотами только что спетыми», «Шёлковым газом – одеколонным оазом», «жентильные года!..» и т. п.) Это была дань запоздалой моде «на декадентов», царившей в одесских литературных кружках «Зелёная лампа» (1918), «Коммуна поэтов» (1919), «Коллектив поэтов» (1920).

В годы творческой зрелости Юрий Олеша очень критически относился к своим ранним литературным опытам: «Стих был с "гумилятиной"»,[192] «Я писал под Игоря Северянина, манерно, глупо-изысканно».[193] Вместе с тем суровая оценка собственных подражательных стихов «под…» не исключала благодарной приверженности Олеши к талантливым поэтам-модернистам начала XX века. Как свидетельствует Олеша в книге «Ни дня без строчки», влюблённость в «небывалую» поэзию Бодлера, Блока, Мандельштама, Ахматовой, Шенгели, Волошина и других он пронёс через всю жизнь.[194] В каждом из них он ценил художника-мастера. Литературные ориентации Олеши менялись, но у поэтов-мастеров он всегда учился точности слова и образа, приёмам романтического «пересоздания» действительности, метафорическому видению вещей – всему тому, что впоследствии станет качествами собственного стиля писателя.

Революция открыла Юрию Олеше «глаза на мир», помогла ощутить узость своего поэтического диапазона. «Если бы не произошла революция, был бы я эстетствующим писателем»,[195] – признавался он. Опыт эпохи гражданской войны, работа в революционных одесских изданиях изменили содержание поэзии Юрия Олеши, усилили публицистическое начало в его творчестве («Кровь на памятнике»,[196] «Пушкину – Первое мая»,[197] «Пятый год»,[198] и др., способствовали проявлению, пусть пока схематичных и декларативных, стихов на революционную тему («Большевики»,[199] «Памяти Энгельса»[200] и др.).

Вместе с первыми попытками освоения революционной тематики в творчестве Олеши появляется новая ориентация – на пролеткульте кую поэзию («Так в нашей памяти, как пламя в чёрных домнах как ход свистящий шатуна останутся навек святые имена»,[201] на Маяковского:

Знамёна – фартук! Извёсткой кропи,

Бомбой в разруху ответ бросай!

К древу познания – к сосне стропил,

К небу седьмому – лезь на леса!

(«Ремонт»).[202]