Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

заходила мама Вики, встревоженно спрашивала, нет ли девочки у них что из школы ее долго нет. Увидев свою дочь, сидевшую за столом в опустевшей комнате, когда дети спали после обеда, а она делает заданные в школе уроки, мать изумилась было, что и дома места хватает, но подошедшая воспитательница успокоила ее, заверила, что они следят, как девочка выполняет домашние задания и что рисует она замечательно, а когда дети проснутся, она, на правах старшей, поможет малышам одеться, пуговки застегнуть, погуляет с ними и придет домой. «Очень хорошая у вас девочка!» — сказала воспитательница маме Вики. Та успокоилась, поблагодарила ее и, не подойдя к дочери, уходила из садика.

Тем временем и Лера начала учиться в школе… Вике было велено следить за младшей сестрой на переменах, а если уроки закончатся одновременно, то шли бы домой вместе. Девочки брались за руки, но домой не торопились: иногда набирали ворох опавших листьев, осыпали друг дружку и весело визжали; иногда по очереди качались на пестрых от раскраски качелях; зимой писали на снегу буквы, слова или рисовали человечков. Иногда Вика заводила сестренку во двор детского садика и они катались с катушки, падали нечаянно или понарошку и весело смеялись.

Однажды сестренки играли во дворе, бегали, догоняя друг дружку. Лера споткнулась и упала и сильно ушиблась. Заслышав плачь выбежала из подъезда мама девочек, подняла плачущую дочку, увидела кровь на губе и ободранные коленки, прижала ее к себе и сердито крикнула на Вику:

— Ты что, не видишь, что ребенок упал?! Поаккуратней-то не могла, лилипутка несчастная! — И, утирая младшенькой губы, продолжала гневно выговаривать Вике: — Что нам с тобой делать? Тебе вон уж сколько лет, а ума меньше, чем у нее! — И повела дочку домой. У двери подъезда остановилась, посмотрела на стоявшую в растерянности Вику и сердитым голосом велела-приказала ей тоже идти домой.

За ужином Вика то и дело исподлобья посматривала на мать и уж не по-детски мучительно старалась понять: почему так? Почему я — лилипутка, а Лера нет, она растет нормальной, здоровой девочкой. Но и она, сколько себя помнит, ни разу не болела. Если б болела, может, и умерла бы. Я же еще и некрасивая и маленькая ростом… Но ведь они и мои родители! Они же самые дорогие и близкие люди на свете, кроме них у меня никого нет… Как же жить-то теперь с этим страшным прозвищем — лилипутка! Почему так?!

Вика даже плакать не могла, так и лежала, вздыхала, ворочалась почти до утра.

«Ну, ладно, — наконец решила для себя Вика. — Завтра выходной день и я уйду в садик на весь день — там легче. А через неделю кончатся каникулы, все ребята пойдут в школу, и она тоже. Главное: есть у нее родной садик».

Вика пока еще не представляла, как теперь будет жить. Всю жизнь! Где и кем будет работать, что за подруги у нее появятся? Даже если няней в садике работать придется, то сможет ли она даже сама в себе скрыть это ужасное положение? А школу, понимала она, — все равно нужно заканчивать, и это не наказание, это необходимость, и с этим-то она справится. А вот как и что теперь будет дома? Можно, конечно, как бы отделиться молчанием от родителей и от сестры, но не на всю же жизнь! Так ведь и онеметь можно и вообще сойти с ума…

Но дома в ее жизни почти ничего не изменилось. Она по привычке помогала матери по дому; читала Лере сказки или детские рассказы; по описанию в книге терпеливо училась вязать на спицах, даже вышивать легкие узоры освоила; содержала в порядке свою школьную форму. Леру стали возить к учительнице английского языка и еще на занятия в танцевальном кружке. Вика на это время уходила в детсад и там легче забывалась, возилась и играла с детьми, но теперь уже с постоянной настороженностью и испугом ждала: не назовут ли ее и здесь лилипуткой — воспитатели или родители.

В школе сестры стали учиться в разные смены, и это Вику очень устраивало — опять же потому, что боялась — вдруг Лера расскажет в классе, что я, ее сестра, — лилипутка, те будут показывать на нее пальцем, дразнить, смеяться над нею. Вообще-то она уж придумала про себя: ну и пусть. Она не будет выходить из класса на переменах и в раздевалку после уроков будет ходить последней, когда все оденутся и уйдут. А так… Она даже с сестрой встречаться в школе не будет. И дома тоже.

Когда Вика стала учиться в седьмом классе, она попросила родителей купить ей брючки, не спортивные, а для выхода, и она будет ходить в них в школу, носить вместо школьной формы, и еще попросила купить ей шерстяных ниток красивого цвета — она попробует связать себе безрукавку — жилет. Она уж все обдумала: без застежки, без рукавов и воротника она ее свяжет, рисунок уже подобрала — «рисом»: один ряд лицевая-изнаночная, второй — изнаночная-лицевая.

Желанную безрукавку Вика связала довольно быстро, прогладила через марлю, полюбовалась на свое изделие и убрала до поры до времени. Она по-прежнему ходила в садик и иногда там задерживалась. Воспитательницы часто наблюдали за девочкой, как она занимается с детьми, вместе с ним прибирает игрушки и часто, усадив ребятишек за два сдвинутых стола, читает им интересную книжку.

«Любо-дорого смотреть — наблюдать за ними», — переговаривались между собой воспитательницы.

Иногда Вике казалось, что некоторые воспитательницы или няни жалеют ее, даже как бы заискивают, однако пока не хотелось думать, что и они уже знают, что она — лилипутка. Вика даже мысли этой боялась. Но однажды кто-то из них принес пластинку, и в тихий час, когда дети спали, а воспитательницы и няни, и Вика с ними, сели пить чай, поставили пластинку на проигрыватель — и зазвучала печальная песня:

Я — маленькая балерина, всегда нема, всегда нема,

И знает больше пантомима, чем я сама…

А мне сегодня за кулисы прислал король, прислал король

Печально-нежные нарциссы и лак «Фе-оль».

А дома в маленькой каморке больная мать

Мне будет бальные оборки перешивать…

Лишь знает мокрая подушка в тиши ночей,

Что я — усталая игрушка больших людей…

Вика неожиданно представила себя этой маленькой балериной и ей захотелось плакать. Но она сдержалась, только молча встала из-за стола и засобиралась домой. Ее пытались отвлечь, говорили,