Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

сжаты, узловатые пальцы теребят металлическую застежку потрепанной сумочки, в глазах отчаяние, хрупкое тело в дешевом летнем халатике дрожит от страха. Она сопровождала отца в карете скорой помощи, приехала в больницу прямо в чем была, захватив с собой только сумочку. Никто не удосужился сказать ей, что случилось с моим отцом. Тами думала, что он умер, и ждала, когда моя мать сообщит ей об этом. Всеми забытая, она сидела в холле уже десять часов, с тех пор, как приехала в больницу. Мне она напомнила раненое животное. Я осторожно приблизилась к ней:

– Тамиляйн… Это я, Кот. Папи не умер. Ты меня слышишь? Папи не умер… Папи жив.

– О Кот! Правда? Это правда? Кот, пожалуйста… – взмолилась она.

Я кивнула, обняла ее и крепко прижала к себе. В конце концов она расплакалась и позволила себе поверить.

На следующий день я снова присоединилась к труппе. Как раз успела переодеться, и после поднятия занавеса в первом акте зрители увидели меня – безмятежную, «ужасно сдержанную», сидящую в обтянутом ситцем кресле с вязаньем в руках.

Все восхищались мужеством и невероятной выносливостью Дитрих во время болезни моего отца. Она старалась соответствовать этому образу, каждый день привозила мужу в больницу обед и ужин из лучших ресторанов Беверли-Хиллз – перегруженные холестерином. Тами не разрешали навещать отца. Ей были даны строгие указания стать невидимой – оставаться на «ранчо», не выходить из дома и ни с кем не разговаривать. Когда отца выписали из больницы, мать вернула его на попечение Тами и улетела в Париж, чтобы заняться шляпами и туфлями. В Монте-Карло она прибыла вовремя, к началу съемок фильма.

Во время съемок Дитрих писала мне чудесные письма – одни из лучших ее писем:

Hotel de Paris

Монте-Карло

10 июня 1956 года

Ну, ангел мой – это первое воскресенье, и мне не нужно работать. Я простудилась, но антибиотики поддерживают меня в форме. Голос не имеет значения, и это выглядит забавно. Весь фильм будут дублировать. Но они все равно начали обниматься, когда я сыграла первую сцену со словами и всем прочим. Здесь к такому не привыкли. Они просто проговаривают слова роли – мы так снимаем исполнение песни под фонограмму. Они снимают немое кино и сосредотачиваются на выражении лиц, на глазах, а слова произносят без всякого выражения. Мне было трудно играть с Де Сика, потому что я не понимала смысла того, что он говорит. Все это случилось после того, как они оправились от шока, что я явилась вовремя или вообще явилась. Их вежливость меня убивает. После дня работы, когда я произносила максимум две строчки роли подряд, а съемки велись «через плечо» (мне пришлось деликатно напомнить им, что это широкоэкранный фильм и я должна быть в кадре во весь рост, и т. д.), меня целовали и обнимали, говорили, что я играла molto bene bellissimo, и спрашивали: «Как вам удается достичь такой выразительности глаз и голоса?» Мне нужно было начинать как звезда итальянского немого кино. Им, наверное, легко жилось. Также обнаружила, что Лоллобриджида, Софи Лорен, Мангано и другие даже не озвучивают себя. Для озвучки они приглашают других актрис. Для Рима их выговор слишком простонароден, и этого не компенсирует даже актерский талант.

Юную девушку в фильме зовут Транди. Она никогда не снималась в кино и выглядит лет на 12, но у нее мой цвет волос и оттенок кожи плюс несколько веснушек. Я думала, они шутят, потому что в сценарии неоднократно упоминается, что ей 22, но выбрать такой же цвет волос для другой женщины в фильме – это просто смешно. Все говорят, что это не его вина, но, когда в полночь в местном кинотеатре мы посмотрели отснятый за день материал, я в конце концов сказала Сэму Тейлору, который считает себя режиссером: «По-моему, это уже не смешно». Тогда он попросил меня вмешаться и сказать продюсеру, чтобы он сменил девушку. Сам он этого сделать не может. Но ты же понимаешь, что у меня связаны руки, потому что я уже представляю эти газетные статьи после того, как девчонка вернется домой: я ревновала, она выглядела слишком молодо и т. д.

Де Сика все ночи напролет играет в казино, и я вижу его только днем, когда мы работаем. Он очаровательный, но немного скованный, всегда помнит о своем амплуа элегантного мужчины и героя-любовника. Грим у него густой и лежит толстым слоем, и вчера вечером я сказал им: в Америке люди будут смеяться над мужчиной, который выглядит явно накрашенным – в Голливуде для мужчин не используют жирный грим. Для лица берут грим на водной основе, который незаметен, просто дает цвет. Сэм Тейлор сказал: «Я в этом не разбираюсь». Оператор, маленький милый человечек, был ужасно расстроен, а Де Сика не вылезал из казино и ничего не видел. Я предложила найти другого гримера и сделать пробы с Де Сика, прежде чем мы начнем съемки в помещении; кстати, почти все они будут проходить в настоящих холлах гостиниц, в ресторанах и залах казино. Для студийной работы в Риме почти ничего не остается, что очень меня расстраивает, потому что я с нетерпением жду собственной гримерной и спокойных съемок в студии – здесь приходится переодеваться за импровизированной ширмой из юбок, которые держат помощники. Ни зеркала, ни света, ни места, чтобы прилечь или раздеться на этой жаре.

Моя костюмерша говорит только по-итальянски, и я все понимаю, но сама говорить не могу. Мне приходится спрашивать некоторые слова, совсем не имеющие смысла; например, кто бы мог подумать, что «левый» – это sinistro, хотя «правый» – diritto, что имеет смысл. Самое важное слово на съемочной площадке – pronto. Когда я слышу его, то бегу как цирковая лошадь.

Парикмахер очень хорош и говорит по-французски, так что мы можем общаться. Гилярофф скоро уедет, о чем я не жалею, но если бы я его не привезла, то у меня было бы больше бессонных ночей до моего приезда сюда.

Моя проба удалась, и они опять обрадовались и начали обниматься, хотя должны были знать, что камера заряжена пленкой, когда мы снимали! Глаза получились не голубые, а какого-то неопределенного цвета, и я указала Пеппино на блики в глазах; когда увижу первые отснятые сцены, то пойму больше.

Мой гример – маленький итальянец, которого я с трудом понимаю, с горячими, толстыми ладонями, очень тяжелыми. Он уже уронил на пол – или они прилипли к его брюкам – шесть