Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

маленького оператора нет опыта, и ради экономии денег требовал от него еще больше света, и он согласился, не сообщив мне. Я больше не могла открыть глаза, а он все время клялся, что свет такой же, как раньше. Только после того, как я прерывала каждый дубль, потому что по щекам у меня текли слезы, он выключил часть софитов. Я достаточно хорошо разбираюсь в свете, чтобы не путать его с жарой. Видела бы ты съемки. Это напоминает пытки нацистов – я отчаянно стараюсь держать глаза открытыми и быть милой, все время прерываюсь и говорю: «Прошу прощения», или «Excusate», или «Je ne peux pas». Я сижу, закрыв лицо ладонями, камера продолжает работать, а я пытаюсь снова и снова, и каждый раз, когда сцена заканчивается, я прячу искаженное болью лицо. Но сильнее всего меня огорчала не боль, а сознание того, что что-то не так и на экране это будет выглядеть плохо. Я ненавидела себя за свое воспитание, которое не позволяло уйти со съемочной площадки и заявить: если вы хотите, чтобы я играла, отрегулируйте свет, чтобы я могла это делать. Американского монтажера, которого я нашла с помощью Майкла Тодда в United Artists, не назовешь первоклассным, и он недостаточно хорош для здешних. Он не совсем понимает, что мы говорим, и, как мне кажется, монтирует по сценарию. Я так надеялась, что он даст список сцен, которые требуется переснять, и тем самым ускорит работу над фильмом, которая идет слишком медленно. Но поскольку у нас нет страховочных дублей, даже самый лучший монтажер не сможет ускорить процесс. Но я просила авторитетного монтажера, чтобы кто-нибудь, кроме меня, сказал о необходимости дополнительных дублей для ускорения монтажа. Даже если Де Сика хорошо дублирует, в чем я сомневаюсь, и может читать текст быстрее, но у него нет моей головы, и ему этого не объяснишь. Так что ему приходилось дублировать в том же медленном темпе, в каком двигались губы. Я подхватила ужасную простуду и сегодня была не в состоянии заниматься дубляжом – вот откуда у меня время на это длинное письмо. Я совсем собралась; мне снова пришлось уложить ненадеванные платья в чемоданы и снова все аккуратно складывать, чтобы отвезти домой. В Риме я не бывала в обществе, а в Монте-Карло работала каждый вечер. Носила в основном джинсы. На улице плещут фонтаны, и все еще жарко. Три раза я видела ночной Рим. Как я хотела бы остаться здесь, только не чувствовать себя как выпотрошенная курица.

Привет американцам.

Мэсси

Если бы не ее центральноевропейская сентиментальность, Дитрих могла бы стать хорошим режиссером, возможно даже очень хорошим. Очень жаль, что она так и не смогла отвлечься от своего вечного состояния влюбленности и сосредоточиться на режиссуре.

Уже после окончания съемок этого фильма она увлеклась итальянским актером, дешевой, очень дешевой версией Габена. Она всегда настаивала, что их любовь была «чистой», поскольку он был импотентом, – и тут же громогласно удивлялась, откуда у его жены столько детей. Вместе со своим предметом обожания она укрылась в Hotel Raphael в Париже – в пятьдесят пять она снова была влюблена и, разумеется, не сомневалась, что я захочу обо всем узнать.

Вечер вторника

Любовь моя!

Сейчас половина первого ночи. Мы вернулись после ужина у его продюсера. Он был прекрасен, сидел отдельно, напротив меня, и вел беседу – блестяще и красноречиво.

…я могла бы теперь пойти к нему, а он ко мне, не скрываясь, потому что он только воображал faire l’amour [19] со мной. Я сказала ему, что хочу не только этого – в чистом виде. Я хотела, чтобы он привязал меня к себе, подобно тому, как псу плюют в пасть… и он остается… то есть спит со мной в одной постели.

Ее позаимствованные у Хемингуэя трюизмы всегда были такими очаровательными!

Именно этого я хотела. Он сказал, как ужасно утро после ночи любви и как прекрасно, когда он просыпается и видит, что я выключила свет и убрала следы любви… его одежда развешена, носки убраны… я отнесла их в стирку. А я сидела там и понимала, что он прав, но также знала, что забуду мое единственное счастье, его глаза, в которые мне хотелось смотреть.

Много страниц о подсознательной любви… а потом:

Теперь я пойду спать. Уже два часа ночи. Нет смысла оптимистично сидеть на красном диване в своем золотом платье. Если бы он проснулся, то все равно бы не позвонил. У нас не такие отношения. Он часто говорит мне, что читает, когда просыпается ночью. Я здесь тоже все время просыпаюсь. Но не читаю. Его комната уютная. Моя нет. У меня нет этого таланта – есть только тоска.

Целую тебя.

Впервые она как будто забыла, что находится в Париже, – что в течение многих лет означало одно: Жан рядом.

Моя мать вернулась в Нью-Йорк, обнаружила, что я отказалась от своей успешной карьеры и, в довершение всего, беременна. Это ее не обрадовало.

Она подписала контракт еще на один сезон в Вегасе и в ноябре улетела в Голливуд на третью, окончательную примерку.

В ряды ее поклонников вернулся Майкл Уайлдинг, который к тому времени уже развелся с Элизабет Тейлор. Она собиралась уединится с ним на «ранчо» моего отца, но затем в ее дневнике появилась запись, что у Папи гостят друзья и о поездке туда не может быть и речи. Это ее разозлило. Она оплачивала счета отца и была уверена, что имеет право привозить в его дом любовников, когда ей заблагорассудится.

Юл также был в Голливуде, и она стала ждать звонка от «Него». Он молчал, и тогда она позвонила мне:

– Почему он мне не звонит? Я знаю, что он знает, что я здесь. Думаешь, это все из-за той шведской кобылы? Разве можно позволять всемирно известной шлюхе играть главные роли в фильмах?

Она жутко ревновала, уверенная, что у Юла интрижка с его партнершей по фильму «Анастасия». Ненависть Дитрих к Ингрид Бергман родилась этой зимой. По прошествии многих лет она рассказывала самые разные истории, выставлявшие Бергман в нелестном свете: о признаниях Росселини, о том, как он мог постучаться в ее дверь, умоляя впустить его, находил утешение в объятиях Дитрих и облегчал душу, рассказывая о многочисленных изменах Бергман.

Друзья моего отца наконец уехали, и мать смогла назначить свидание Майклу Уайлдингу в доме ее мужа в долине Сан-Фернандо. Оттуда она