Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

Этого ребенка мы никогда не поручали заботам Дитрих. Она бы сделала настоящего калеку из этого храброго маленького мальчика. К моменту своего первого самостоятельного визита к ней ему уже исполнилось пять, он справился со всеми трудностями, которые врачи считали непреодолимыми, и даже Дитрих не могла его испугать. Она сюсюкала, суетилась, прищелкивала языком, вздыхала, играла роль преданной сиделки «больного», намекала на полную зависимость от других людей, в которой, как она полагала, он будет вынужден жить. Вернувшись вечером домой, сын сказал мне:

– Мэсси была какой-то глупой, мама. Она надела мне ботинки, порезала всю мою еду на мелкие кусочки и очень рассердилась, потому что я не хотел, чтобы она меня кормила. Теперь я сам умею все делать! Я могу, я научился! Почему она так сердилась?

Я крепко обняла его. Мой милый малыш, чей отважный несгибаемый дух победил судьбу, предназначенную телу.

Он кивнул – это был его «профессорский» кивок, признак того, что он размышляет над важными вещами.

– Да, Мэсси глупая! – заключил он и побежал играть с тем, кого больше всего любил во всем этом большом-большом мире, – с маленьким братом Дэвидом.

Почему мы не сдавались? Действительно, почему? Я очень хотела верить в возможность нормальной жизни, была ослеплена своей потребностью этого добиться. Билл непроизвольно поддерживал мою мечту – для него «матери» были основой семьи. Он жил в мире, лишенном того, что слишком хорошо знала и чего боялась я. Поэтому я считала, что смогу сделать мир моих детей «хорошим», если я спрячу от них все его уродства, так чтобы они разъедали мою душу, а не их. Я была готова к тому, чтобы стыдиться «родительницы» Дитрих, но избавить их от этого чувства до тех пор, пока они не вырастут и не будут способны судить о ней сами. Но дети видели ее сопротивление моим усилиям, и это было неправильно. Они стали невинными свидетелями славы и ее неизменной спутницы, лести, независимо от истинных достоинств человека. Они были воспитаны в традиционных представлениях о благопристойности, но видели, как моя мать постоянно нарушает правила приличия, – более того, видели, что я прощаю ее поведение с неприемлемой с точки зрения их детской морали легкостью. И это не шло им на пользу, отражалось на них, и я замечала оставшиеся в их душах шрамы – они были едва заметными, но их вообще не должно было быть. Я потворствовала этому преступлению, за что была наказана, и это наказание останется со мной до конца жизни, и я ничего, абсолютно ничего не могу сделать, чтобы что-то исправить.

Одна из трагедий любви – момент, когда «поцелуй, и все пройдет» больше не помогает.

Моя мать увлеклась подготовкой к роли грубой женщины-кокни в «Свидетеле обвинения» и даже не заметила, что я перестала ей звонить, а когда звонила мне сама, то была слишком «занята», чтобы поговорить. В июле, когда я телеграммой известила ее, что мы перебираемся в свой маленький дом на Лонг-Айленде, она отреагировала слишком бурно – вероятно, еще не избавилась от дурных предчувствий. Но ее профессионализм нисколько не пострадал.

Суббота, 13 июля 1957 года

Любовь моя.

Как я счастлива получить твою телеграмму, и как радуется мое сердце.

Я переехала в бунгало. Это первое мое утро дома, и я недостойна всей этой красоты. Но, когда я знаю, что ты на берегу моря, мне легче с этим смириться.

Жизнь здесь кипит. Теперь Лоутон руководит мной, вместе с Билли. Он хитрая лиса, а Билли, который «влюблен» в него, не замечает, что тот делает. По его совету меня заставили кричать в первой сцене суда, что я считаю катастрофой, поскольку у меня не было пространства для движения.

Но это был превосходный фон для долгого допроса в исполнении Лоутона, который он сыграл с замечательным цинизмом, а в конце сцены внезапно завопил: «Лгунья!» – после того, как тихим, спокойным голосом изложил доказательства моей лжи. Тот факт, что я выкрикивала свои ответы, делал его утонченный цинизм гораздо более эффектным, чем в том случае, если бы я играла так, как мне казалось правильным. Фразу: «Нет, я никогда его не любила…» я собиралась произнести бесстрастно, и такой тон тоже эмоционально окрашен и должен вызывать эмоциональную реакцию зрителей, направленную против меня, поскольку сценарий требовал, чтобы я им не нравилась. Мне всегда казалось, что люди хуже относятся к холодным, стервозным личностям, чем к тем, кто проявляет бурные чувства.

Лоутон и Билли подолгу обсуждали каждый мой дубль, а я молча слушала. Я знала, что должна опровергнуть эту ужасную легенду, будто меня интересует только то, как я выгляжу и что я никогда по-настоящему не играла. Любые мои слова воспринимались таким образом, что либо я не желаю портить гримасой свое неподвижное лицо, либо знаю, что не способна сыграть эмоциональный всплеск.

Тем временем Тай Пауэр сидит на скамье подсудимых. На нем красивый твидовый пиджак, светлый – более элегантный, чем если бы он был коричневым. Рубашка безукоризненно чистая, отглаженные манжеты скреплены слишком большими квадратными голливудскими запонками, сверкающими золотом. На запястье красивые часы, а на мизинце большое кольцо с печаткой, которое постоянно натирают воском, чтобы блики от него не попадали в камеру. Волосы уложены с помощью бриллиантина и причесываются перед каждым дублем. Перед нами Тайрон Пауэр, американец! Когда ему приходится закрывать лицо ладонями, изображая отчаяние от моей стервозности, он очень старается не касаться волос. Так делала Клодетт Кольбер из-за своей накладной челки.

Сомнений в его виновности не возникает. Недостаточно выглядеть наивным и растерянным, чтобы мы поверили в невиновность человека. Внешность бедного англичанина или мятые манжеты тоже не помогут. Его опрыскивают водой, как будто он взмок от волнения. Когда он делает встревоженное лицо, то выглядит виновным. Но никто не осмеливается ничего сказать. Я надела крошечные жемчужные сережки из какой-то дешевой лавки, а мне сказали, что я выгляжу слишком роскошно. Меня снимают так, что не остается и следа от моей обычной красоты, а тут сидит голливудский КИНОГЕРОЙ, абсолютно не соответствующий роли, со своими тщательно наманикюренными руками, золотым перстнем и запонками, с наручными часами на краю скамьи подсудимых. Я не видела его на свидетельской трибуне, где он стоял во всей своей красе и заявлял, что он сидит без работы с тех пор, как его уволили,