Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

публики. Я подозревала, что причиной падения была не темная сцена, а слишком большая порция шампанского. Она стала больше пить – не только до и после выступления, но и в процессе. Конечно, боль в ногах и пояснице стала удобным предлогом, чтобы увеличить дозу наркотиков и алкоголя, которые она принимала уже много лет. Мне следовало каким-то образом уговорить ее пройти обследование у знающего врача.

Я снова ждала ребенка. Снова выступала на телевидении, и снова мать обвиняла меня, что я подвергаю нерожденного младенца опасности. Летом 1961 года она была в Голливуде, снималась в фильме «Нюрнбергский процесс», но ухитрилась вовремя прилететь в Нью-Йорк и объявить моему мужу, что я родила еще одного мальчика. Она искренне удивлялась, что ребенок «не отмечен печатью этого телемарафона!».

К тому времени моя мать уже решила, кто из моих детей особенный и, по ее мнению, заслуживает ее вечной преданности. Она сообщила мне, что Майкл унаследовал ее «изящную, тонкую кость», а поскольку волосы у него тоже светлые, она считала его своим. Тот факт, что родила его я, был простой случайностью, не стоящей внимания. Питера она терпела – и только. В невинном двухлетнем возрасте он однажды заявил ей:

– Мэсси… сегодня ты выглядишь старой.

Эти слова лишили Питера ее благосклонности на всю жизнь! Никаких фарфоровых колокольчиков, серебристых салазок, скачущих Бэмби. Его рождественские «комплекты» всегда были не такими красивыми, в тусклых коричневых тонах. Пола она сразу восприняла «всерьез», разыгрывала «святую Бернадетту со страждущими» и, вероятно, все время «тряслась» бы над ним, если бы я позволила. Новорожденный ее не интересовал – как минимум. Он был похож на моего мужа и кричал, когда она к нему приближалась. Дэвид с самого рождения был очень умным.

Она явилась в больницу, предупредила, чтобы я больше не рожала детей, и вернулась в Голливуд, где великолепно сыграла роль верной жены осужденного нацистского генерала. Она этого так и не поняла и пришла бы в ярость, если бы кто-то осмелился предположить такое, но женщина, которую она с таким искусством изобразила в «Нюрнбергском процессе», была удивительно точным, блестящим воплощением ее матери под маской тетушки Валли. Очень жаль, что ее самые яркие подсознательные воспоминания о матери связаны со стоической верностью долгу, которая была предметом ее гордости, – и с черным бархатным платьем.

В то лето покончил с собой Хемингуэй. Моя мать надела широкое черное платье, достала его письма из специального сейфа, заперлась в спальне и изображала вдову. Раз за разом перечитывала письма, искала фразу или мысль, которая могла бы дать ключ к разгадке – почему. Она так и не примирилась со смертью друга, не простила его за то, что он ее покинул. В глубине души она винила во всем его жену:

– Если бы с ним была я, он этого никогда бы не сделал!

Смерть Гари Купера не стала поводом для очередного «вдовства». Она просто поехала на похороны – на фотографиях Дитрих выглядит «убитой горем».

В Берлине построили стену, разделявшую город и Германию, в Соединенных Штатах наконец разрешили печатать «Тропик Рака», а Дитрих позволила себе пройти обследование у знающего врача.

Первое же рентгеновское обследование показало серьезную закупорку нижней части аорты. Из-за блокады одной из главных артерий кровоснабжение ног было нарушено. Именно поэтому пульс на обоих ногах практически не прощупывался. Естественно, Дитрих отказалась верить в диагноз. По ее мнению, прогрессирующим атеросклерозом болеют только «старики».

– Именно от этого, по их словам, и умерла моя мать. Видишь, какие они тупые? Конечно, от этого, потому что она была старой!

Я убедила ее проконсультироваться у известного кардиолога, чтобы выслушать мнение другого врача, и он не только подтвердил первоначальный диагноз, но и предупредил, что, если не заняться сердцем немедленно, ей грозит ампутация обеих ног. После этого моя мать отказалась иметь дело с любыми врачами.

– Хирурги! Им бы только резать. Поэтому они и хирурги. Смешно!

Следующие тринадцать лет моя мать играла со своим кровообращением в собственный вариант рискованной русской рулетки, и это сходило ей с рук. Когда она читала или слышала о средстве, которое якобы усиливал циркуляцию крови, она доставала его и начинала принимать, независимо от того, что это за препарат и откуда его привезли; она нашла странного маленького француза, который называл себя врачом, поскольку носил белый халат, и позволила с помощью огромного шприца ввести себе в пах какой-то неизвестный препарат – француз убедил ее, что только его волшебное лекарство способно прочистить ее артерии.

С ногами становилось все хуже, особенно с левой, на которой пульс почти не прощупывался. Ступня и лодыжка распухли, и такое уродство она считала неприемлемым. И вот теперь то, что она придумала случайно, совсем по другим причинам, снова пришло к ней на помощь и обеспечило маскировку, в которой она так нуждалась. Дитрих снова стала носить свои знаменитые брюки – под ними скрывались эластичные чулки, без которых она теперь не могла обойтись, а впоследствии и бинты. Для своих гастрольных туров она придумала высокие ботинки, которые носила с костюмами Chanel с короткими юбками, став законодательницей мод. Для тех случаев, когда требовался более изящный наряд, она изобрела сапоги, элегантные, но не привлекающие внимания, а затем заказала сапоги такого же цвета, как чулки, чтобы поддерживать иллюзию идеальных ног.

Когда на рынке появились первые поддерживающие колготки, они стали для Дитрих настоящим спасением. Она изменила конструкцию трико, надеваемого под платье. Первым делом избавилась от пояса для чулок и заменила его рядом петель, за которые цеплялись крошечные крючки, пришитые к верхней части колготок, так что колготки крепились на поясе и становились как бы продолжением трико.

Отеки то появлялись, то исчезали и были непредсказуемы – иногда левая ступня становилась на два размера больше правой, и поэтому сапоги и туфли изготавливались разных размеров. Нередко Дитрих брала с собой в международное турне восемь пар одинаковых сапог разного размера – двадцати различных фасонов, из разных материалов.

Откуда такая скрытность? Откуда это отчаянное стремление скрыть правду? Все просто. Она была убеждена, что никакому человеческому недостатку не позволено запятнать совершенство легенды, которой была Марлен Дитрих, – и история подтвердила ее правоту. Но такой обман публики вызвал опасный побочный эффект – до тех пор, пока она выглядела безупречной Дитрих, она сохраняла уверенность в себе.

В 1962 году она читала закадровый текст в «Черной лисе», что обеспечило этому документальному фильму о Гитлере известность и влияние, которое он заслуживал – в следующем году ему дали «Оскара». Дитрих