Синдром попутчика - Ирина Боброва

что это я всё о себе да о себе. Любезный, может быть расскажете нам, почему вы пить бросили и что под мостом случилось? Решиться свести счёты с жизнью - это да, тяжело. Или же вы в запале были?

Ваня – Авангардом его называть было странно – щупленький, остроносый, улыбнулся. Короткая верхняя губа делала его неуловимо похожим на зайчишку.

- Скорее второе, - ответил он. – Я простых кровей, у меня все в роду колхозники. Гордились этим, ещё бы, династия. Я ведь тоже собирался, как дед и отец, после армии в колхоз идти. Как на заводе оказался – это целая история. Пил сильно, что греха таить, ну и поехал брата навестить в Топчихе. Это на Алтае, он там срочную службу проходил. Слышали о таком месте?

- Слышали, как не слышать, я сам с Алтая родом, - Пётр кивнул. – Ты, Ваня, давай ближе к теме?

- Вот, что скажу вам, Топчиха мне понравилась…

Пролетарская солидарность

Топчиха оказалась прекрасным, высококультурным местом. Городок небольшой, но очень уютный, люди приветливые, все здороваются, прямо как у нас в деревне. С братом увиделись, отпустили его в увольнительную, часа два погуляли, потом ему назад, в часть. Я на вокзал, и дёрнул же меня чёрт по пути заглянуть в пивбар.

В себя пришёл уже в милиции, с вокзала забрали. Особо не буянил, так – заснул за столом, поэтому особых претензий ко мне не было. Милиционеры документы проверили, билет увидели, говорят, чтобы бегом бежал, поезд скоро отходит. Я на вокзал, едва успел, на подножку вскочил - цоп - в поручни вцепился.

Толкаю дверь. Дверь не открывается. Ещё раз толкаю. Не открывается. Что делать? Туда-сюда толкаю, ничего. А поезд скорость набирает... Холодно... Перчатки я где-то оставил... Смотрю - огни показались: разъезд... Но поезд скорость даже не снизил. Мимо мчится. Ну, думаю все... Немножко так поболтаюсь, окончательно замерзну и конец... И тут дверь в тамбур открывается. Это официант покурить вышел. Оказалось, вагон-ресторан. А замерз я, товарищи, не поверите, до полного остекленения. Говорю официанту:

- Налейка мне, товарищ, водки в честь чудесного спасения.

Он мне в ответ:

- Гусь свинье не товарищ, - но водки налил.

И всё, выпил стакан и прямо там, за столом, упал. Будто выключили меня. Прямо где сидел, там и выключился.

Немного времени прошло. Или мне так показалось? Будит меня тот же официант:

- Мужик, тебе где сходить?

- Как где? В Барнауле.

- Так Барнаул тю-тю. Семь часов как проехали. К Новокузнецку подъезжаем.

- Так что ж делать-то?

- Не знаю. Выходи в Кузне. На чем-нибудь назад доберешься. Ты, дружище, чем, кстати говоря, рассчитываться собираешься?

- За что?

- Как за что? Проезд в вагоне-ресторане - раз. Водка - два. Обслуживание - три.

Одним словом, насчитал около ста рублей. Я по карманам хвать-хвать, а денег нет! Хорошо хоть документы целы остались.

- Друг - говорю - нет денег. Ты мне свой адрес оставь, я тебе все до копейки вышлю. Слово советского человека даю!

Смеётся:

- Ты, советский человек, куртку свою снимай – и в расчёте.

И тянется к моей любимой кожаной куртке.

- Нет, - говорю - дружище. Куртка дорога мне как память о службе в рядах доблестной Наро-фоминской авиадивизии.

- Не знаю я ни Нар, ни Фоминск, а куртку мне отдай в виде расчета за культурное обслуживание.

- Какая же, - говорю - это культура? С пролетария памятную куртку снимать?

Смеется. А тут поезд остановился на вокзале в Новокузнецке. Я в двери. Официант не пускает.

- Снимай куртку, - говорит.

Кое-как вырвался. Выскочил на перрон. Народ к электричкам идет. На смену ехать. Тут меня официант догнал и давай бить. Здоровый гад. Наел ряшку на ворованных народных харчах. Сбил с ног и пинает.

Я тогда закричал:

- Граждане, помогите!

Идут мимо не останавливаются.

- Братья, - кричу, - помогите!

Как будто не слышат.

- Товарищи, - кричу, - буржуи пролетария убивают!

Подбежали трое, оттащили от меня верзилу в фартуке.

- В чем дело? - спрашивают.

Рассказал, как на поезд опаздывал, как едва не замёрз, как выключился за столом и свою станцию проехал. И что денег в кармане, когда очнулся, не оказалось.

- Понятно, - сказал самый старший из трёх. – Беги отсюда, пока не огрёб, - это уже официанту.

Тут поезд тронулся, официант убежал. А мне, тот, что старший, говорит:

- Что ж с тобой-то делать? Два варианта: мы с ребятами скидываемся, даём тебе сотню, ты едешь домой. Или идёшь с нами, проводим тебя до отдела кадров, скажешь, чтобы к Виктору Рябушкину в бригаду оформили, мне как раз люди нужны. Документы у тебя с собой?

А я ещё на работу после армии не устроился, и паспорт, и трудовая в кармане. Не буду всё рассказывать, скажу только, что уже вечером получил место в общежитии.

Как-то сразу влился в коллектив, бригада была интернациональная, Виктор дисциплину держал крепко. Я и сам до них тянулся, сухого закона, конечно, не было, но на работу даже с похмелья нельзя было прийти. Субботники, помню, любил. Весна, деревья в парке Металлургов свежепобелены, известью пахнет, травой первой. Мы как работу закончим, обычно пикник устраивали. Разговаривали много. О жизни, о будущем мечтали. Тогда было о чём мечтать. В тот год тоже так вот сидели двадцать второго апреля и не знали, что последний раз собираемся. Всё у меня тогда было, друзья были, поддержка постоянная, я был нужен, и работа моя важной была.

В тот день заспорили, что такое социализм. Как раз полным ходом перестройка шла. В голове смута была полная. В Азербайджане и Армении уже война полным ходом, прибалты отделяться засобирались. А у нас в бригаде, я уже упоминал, кто только не работал. Мы с бригадиром двое русские были. Был ещё сибирский татарин Тахир, Марсель родом из Казани, ещё Азиз, он азербайджанец, из Карабаха. Виктор Сумгатов осетин по отцу, грузин по матери, из Цхинвала в Сибирь приехал. Мосолов Пашка - мордвин. Тогда национальность и не имела значения, особенно, на заводе. Все были свои, все рабочие.

Первым бригаду покинул Виктор Рябушкин. Прямо на работе упал, скорая до больницы не довезла. Давление подскочило, сбить не могли. Потом убили Мосолова, первые разборки бандитские, со стрельбой. У нас в Кузне вообще беспредел был. А Пашка просто не в том месте