Во власти Скорпиона. Том 4. Кто на новенького? - Гриша Громм

— М-м-м… — мычит он, не зная, что сказать. Щёки краснеют.

— Барон Кабанский, — говорю я с усмешкой, прислоняясь к дверному косяку. — Гроза монстров Изнанки. Победитель чудовищ. Пожиратель… птичьего молока?

Он краснеет ещё сильнее — если такое вообще возможно. Смущённо отправляет конфету в рот и жуёт, не в силах остановиться. На его лице — выражение абсолютного блаженства, смешанного со стыдом.

— Не могу устоять, — признаётся он, наконец, проглотив. — Эта штука… она вызывает зависимость. Я не знаю, что ваша Ольга туда добавляет, но это настоящее волшебство.

— Да ничего такого, в этом и прелесть. Я всё ещё должен тебе рецепт.

— Точно! — он аж подскакивает на стуле.

— Когда-нибудь, — я усмехаюсь. — Может быть.

— Ты в своём репертуаре, Скорпионов, — бурчит он. — Но я дождусь.

Сажусь напротив него. Кабанский, помедлив, подвигает ко мне коробку — жест, который явно даётся ему с трудом.

— Угощайтесь, граф. Тут ещё осталось немного.

Беру конфету. Кладу в рот.

И накатывает ностальгия — волной, мощной и неожиданной.

Этот вкус… В прошлой жизни я ел такие конфеты в детстве. Бабушка покупала их на праздники — коробка «Птичьего молока» была роскошью, которую мы могли позволить себе только на Новый год и дни рождения. Я помню её морщинистые руки, открывающие коробку. Помню вкус — сладкий, нежный, тающий на языке.

А потом мать научилась делать конфеты дома. И мы ели их чаще.

Затем, когда вырос и разбогател на криминальных делах, мог позволить себе что угодно. Икру вёдрами, шампанское ящиками, рестораны. Но вкус детства — он особенный. Его не купишь ни за какие деньги.

— О чём задумался? — спрашивает Кабанский, заметив моё изменившееся выражение лица.

— О прошлом, — отвечаю я уклончиво. — Знакомый вкус. Напоминает… кое-что.

— Кое-что хорошее?

— Да.

Кабанский тянется за следующей конфетой, но останавливается на полпути — видимо, совесть всё-таки грызёт.

— Знаешь, — говорит он задумчиво, — сколько бы люди платили за такое? Я бы сам каждый день покупал. Коробками! Да что там коробками — машинами!

Я задумываюсь. А ведь идея не так уж плоха…

— Кондитерская, — говорю я вслух, пробуя слово на вкус. — Сладости, которых здесь нет. Рецепты, которые никто не знает.

Кабанский загорается — в буквальном смысле, его глаза начинают блестеть:

— Да! Отличная мысль! Просто превосходная! И название нужно какое-нибудь эдакое… запоминающееся, со смыслом…

— «Сладости, согревающие сердце радостью», — говорю я тут же. — Сокращённо — СССР.

Несколько секунд он смотрит на меня с открытым ртом. Потом расплывается в восторженной улыбке:

— Гениально! СССР! Звучит солидно! Основательно! Будто за этим стоит что-то большое!

Если бы он знал, что именно за этим стоит в моём мире… Впрочем, здесь это просто красивая аббревиатура. И пусть так и остаётся.

— Нужен хороший повар, — продолжаю размышлять вслух. — Кто-то, кто сможет повторить рецепты. Оля не может этим заниматься — она скоро начнёт учиться. Нужен профессионал.

— И помещение в городе, — подхватывает Кабанский. — Хорошее место, проходное. Чтобы люди видели, заходили, пробовали…

— Именно.

— Я могу помочь! — он подаётся вперёд, чуть не опрокидывая коробку с остатками конфет. — У меня есть знакомые в торговых кругах Симферополя. Купцы, владельцы лавок. Они подскажут, где лучше открыться. А может, и помещение найдём — какое-нибудь освободившееся.

— Договорились. Займёмся этим, когда разберёмся с текущими делами.

Кабанский сияет, будто ему подарили целый мир. Тянется к последней конфете — и замирает, глядя на меня вопросительно.

— Бери, — машу рукой. — Ты её заслужил. Будущий партнёр по кондитерскому бизнесу всё-таки.

Он хватает конфету с такой скоростью, будто боится, что я передумаю.

— Кто бы мог подумать, — говорю я, глядя, как он блаженно жуёт, — что путь к сердцу барона лежит через птичье молоко.

Кабанский искренне смеётся.

— Ты раскрыл мою главную тайну. Теперь придётся тебя убить. Или сделать партнёром. Второе, пожалуй, выгоднее.

— Определённо выгоднее.

Мы сидим в тишине ночной кухни, доедая остатки сладостей. В этот момент — никаких монстров, богов, врагов, заговоров. Просто два человека, которые едят конфеты посреди ночи и строят планы на будущее.

Хорошо иногда быть просто человеком.

Тренировочный двор залит утренним солнцем.

Осень в Крыму мягкая, тёплая — не то что в Сибири, где мы недавно побывали. Здесь ещё можно тренироваться на открытом воздухе, не боясь окоченеть. Бархатный сезон, как говорится.

Я собрал всю команду: Цыпа, Кабанский, Даниил, десяток лучших гвардейцев. Все в лёгкой тренировочной одежде, разминаются, переглядываются, перешёптываются. Слухи о гостях из Новокузнецка уже разошлись по поместью — все знают, что приехали какие-то «мастера». Любопытство витает в воздухе, почти осязаемое.

Только Ужин, как всегда, спокоен. Он-то этих людей хорошо знает, работал с ними в одной команде.

Мастифин выходит на площадку неторопливо. Без оружия, в простой льняной рубахе, которая обтягивает мощный торс. Единственная рука расслаблена, висит вдоль тела. Он оглядывает строй спокойным, оценивающим взглядом — так опытный скульптор смотрит на глыбу мрамора, прикидывая, что из неё можно вытесать.

— Кто из вас считает себя лучшим бойцом? — спрашивает он.

Тишина. Гвардейцы переглядываются, никто не решается выйти. Понимают — вопрос с подвохом.

Потом Цыпа делает шаг вперёд. Конечно, кто же ещё.

— Ну, я неплохо дерусь, — он ухмыляется своей фирменной ухмылкой, от которой у врагов обычно холодеет в животе. — Многих на лопатки положил, знаете ли.

— Хорошо. Выходи.

Цыпа становится напротив Мастифина. Они примерно одного роста, оба — настоящие медведи. Но Цыпа моложе лет на пятнадцать-двадцать, и у него две руки. Математика вроде бы на его стороне.

Вот только я почему-то уверен, что математика здесь не работает.

— Правила? — спрашивает Цыпа, разминая плечи.

— Никаких. Атакуй, когда готов.

Алексей хмыкает. Принимает боевую стойку. Кулаки поднимает к лицу.

Секунда. Другая.

А потом он бросается вперёд — быстро, мощно, как таран. Правый кулак летит в голову Мастифина. Удар, который свалил бы быка.

И проходит сквозь пустоту.

Демьян уклоняется так плавно, так естественно, что кажется — он знал, куда полетит удар ещё до того, как Цыпа его нанёс. Одновременно его единственная рука цепляет запястье Цыпы, тянет, выкручивает. Использует инерцию атаки против самого атакующего.

Лёша по инерции летит вперёд, не в силах остановиться. Мастифин подставляет ногу — и мой силовик обрушивается на утоптанную землю с глухим «ухх!». Рука заломлена за спину под неестественным углом, колено Мастифина прижимает его к земле.

Всё заняло секунд пять. Может, четыре.

— Ну ничего себе… — выдыхает Цыпа, глядя в небо одним глазом. Второй уткнулся в пыль.

Гвардейцы потрясённо молчат. Кто-то роняет тренировочный меч. Кабанский первым приходит в себя и начинает хлопать:

— Вот это мастер! Вот это класс! Давно такого не видел! Браво!