Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

том же доме) к Воскобойникову (прежнему знакомому, а теперь работает у Каткова в Редакции Москов. Ведомос.). От него я узнал, что счеты мои у них в большом беспорядке, но что он сам, по просьбе Аверкиева, проверял их третьего дня и в результате должно быть 1300 руб. моего долга. Заметь, что два последние забракованные ими листа романа в счет не вошли{72}‹‹72››.

Потом он мне сказал, что с прошлого года, все выдачи денег производятся не иначе как с согласия Леонтьева, которому сам Катков уступил в этом добровольно деспотическую власть. Таким образом все зависит от согласия Леонтьева, а в расположении этого человека ко мне, я не могу быть уверенным. Воскобойников‹‹73›› даже полагает что Катков не отвечал мне сегодня единственно потому, что не успел еще переговорить с Леонтьевым, который очень занят в Лицее.

Так что я опять совсем не уверен и, главное, если мне откажут, принужден буду с ними просто порвать, что уже очень худо.

Как я жалею, что написал тебе, чтобы ты мне с 4-го числа уже не писала. Можно бы было и 5-го написать без опасения, что мы с письмом разъедемся.

Твои письма, ангел мой, меня очень радуют. Но все ли у вас теперь хорошо? Рад за тебя и за Любу что вы обе повеселились на елке. Поцалуй ее. Боюсь что забудет обо мне. Что Федя? Здоров-ли, тепло ли у вас? Топи, голубчик, если у вас чуть-чуть холодно! Сегодня здесь 20 градусов. Вчера Аверкиев принес утром мне билет в Театр и я видел его драму, после того у него обедал, а вечером был у Верочки. У них какое-то уныние и совсем нет денег. Я предлагал на перехватку по братски у меня — она не взяла. Но сегодня Соня должна была получить из Р. Вестника 140 р.

Вообще мне здесь скучно, а главное — совершенная неизвестность. Завтра во всяком случае напишу тебе.

До свидания, голубчик, радость моя Аня. Обнимаю тебя от всего сердца. Признаюсь тебе, что я все еще крепко надеюсь. Вот черта: я рассказал Каткову, глаз на глаз, сюжет моего будущего романа и слышал от Аверкиева что он уже рассказал сюжет двум лицам.

Если так, то не может-же он относиться к моей просьбе пренебрежительно. (Иное дело Леонтьев).

Обнимаю детишек Любочку, Федюрку. Корми их получше Аня, не скупись на говядинку. Боюсь, что пристают к тебе кредиторы… Полякова боюсь ужасно.

До свидания Ангел мой, цалую Любочку и Федю, обнимаю тебя твой весь, тебя любящий

Федор Достоевский.

Что делаешь запись имения на брата — это хорошо.

Тебе все кланяются. Мое почтение Ольге Кириловне{74} и супругу ее.

27.

Старая Русса Суббота 27 Мая/72.

Милый друг мой Аня, сегодня, в час по-полудни увидал Федю. По моему он совершенно здоров и весел. Тотчас узнал меня и полез срывать шляпу. Я боюсь, что он помешается на шляпе. Священник уже подарил ему в полное владение свою старую-старую шляпею. Но не в шляпе главное дело, а [все], чтоб сорвать ее с головы. Теперь его закачивают спать (3 часа), а все два часа он лез ко мне и без умолку болтал. Очень тоже любит ползать по полу. Не похудел ни мало. Но маленьких пятнушек, с горошинку, и не очень ярких по лицу много. Но мне сказали что пятнушки были первоначально больше и краснее, а что теперь сильно проходят. Животик у него совершенно хорош и марается очень хорошо и акуратно. Вид очень веселый. Первые дни говорят грустил больше, т.-е. тянулся из комнаты в комнату и все искал. А первую ночь, няня говорит, совсем напролет не спал, но с апетитом впрочем ел. Теперь же спит хорошо. Вообще все, что до него касается хорошо. Вчера здесь открыли воксал. Я подожду еще день а если пятнушки не пройдут обращусь к Рохелю{75}‹‹75›› или к Шенку{76} за советом.

Священник встретил меня с радостию, все распрашивали и я все рассказывал. Няня тоже довольна удачей операции, но кажется недовольна, что не едешь ты сама.

В настоящую минуту у меня голова кружится потому что я ничего не [спал] спал. В Новгороде парохода не застали, потому что он, по поводу открытия воксала, сделал экстренный рейс с губернатором, но пришел в 6 часов утра и все таки приняли на пароход не иначе как по взятии билета уже в ¼ 8-го. С двух до 6 часов провел я в гостиннице Соловьева, где впрочем спал часа полтора. Здесь погода ясная, но каждый день вспрыскивают дожди, и не так знойно как в Петербурге. Впрочем великолепно.

Теперь главное о Любе. Я о ней очень беспокоюсь. Ну что если ты с ней пойдешь на улицу, а с тобой случится обморок? Наконец ты можешь заболеть. Кроме того, выпрямится-ли ручка когда снимут перевязку через три недели? Довольно зла произошло от нашей небрежности и доверчивости. Надо чтоб косточки совершенно срослись. Не подействовали бы на нее тоже зной и духота, не заболела бы она? А что если и ты расхвораешься? Ради бога проси Маму не оставлять тебя. Твое положение с Лилей несравненно хуже и неприятнее, чем положение Ольги Кириловны, которая будет окружена всеми удобствами и утонченностями науки. Да и сами они, я убежден, маме недадут даже вымыть своего ребенка. Думаю тоже о том, как ты будешь возвращаться сюда: переезды хлопотливые, с задержками, ломкие.

Тоскую тоже без Лили. Оставил я ее в такое критическое время и хоть пользы не много бы ей принес, но все таки на глазах, сам бы не тосковал.

Осторожно ходи с нею по улицам. В Петербурге так толкаются, столько пьяных. Ради бога не ходи смотреть на праздник 30 Мая. Ей сломают опять ручку в толпе наверно. — Все об этом думаю и об тысячи вещах и все тоскую.

Сбила тоже меня с толку твоя записка. Во первых, у нас прачки нет, кому же я, сейчас, отдам все мыть? Я думал что у нас давно есть прачка. Марья привела какую то, и я выдал ей на пробу постирать несколько вещей, (записав белье, разумеется). Во вторых, в твоей записке, которая лежит теперь передо мною, ясно и точно сказано что все белье, чистое и черное, и большое я найду в большом сундуке. Совершенно исковерканный и измученный дорогой, едва стоя на ногах, принялся я искать