Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

и хоть бы плакал, а то встает и начинает прямо хохотать. Жизни детишки требуют, солнца, расти хотят, а тут и солнца то нет. Лиля в душной скорлупе города, а мы здесь в куче грязи. Вот уже четвертый день отвратительная погода. Вчера же и сегодня такой [л] же дождь, такой дождь — что я и в Петербурге никода не видывал. И не перестает до сих пор. Все размокло и разбухло, все раскисло. На дворе грязь какую и вообразить нельзя и наверно завтра еще будет так продолжаться. Кроме того холодно: Я и вчера и сегодня топлю, и наконец частая перемена ветру. Фечка просится тоже гулять, но и подумать нельзя. Тоскует и плачет. Я ему показываю лошадок в окно когда едут, ужасно интересуется и любит лошадей, кричит тпру. Но теперь и к окошкам подносить нельзя, потому что дует в каждое окно ужасно. Еслиб не топить, то и жить нельзя б было.

Хотел бы я узнать, как ты решила с лечебницей, где расчитываешь жить и нельзя ли чего сделать чтобы вам возвратиться пораньше, только не рискуя делом.

Про маму думаю по прежнему: Сказать надо теперь. Еще пожалуй она обвинит в душе Ив. Григорьевича что он берег ее для ухода за Ольгой Кириловной и потому и не объявлял о смерти Маши, а объявил уже после родин, тогда как если объявить теперь, то поверь что у ней удвоится забота об Ольге Кириловне в решительную минуту, из одной потребности внутреннего возрождения энергии после такого горя, и эта забота излечит и самое горе отвлечением на другой предмет… В одном только я сомневаюсь: в том, что ее ноге не легче. От горя иногда усложняется и усиливается болезнь, даже хоть и наружная.

Как у вас погода? Такая-ли хлябь как у нас. Это ужас. Нет ничего несноснее зелени и деревянных домов во время дождя и при таком ужасном небе.

Еслиб ты знала как мне скучно жить. Писать хорошо когда пишется, а у меня все идет туго. Да и охоты нет совсем. Читать тоже нечего. Какая Александра Михайловна{84}‹‹84›› была у тебя? Сестра моя?

Я не знаю успею ли подать сегодня это письмо, чтоб оно пошло завтра до 8 часов, утра. До почты далеко и кроме того я не могу итти: до того грязно и мокро. Не смейся. Здесь итти почти невозможно в такую погоду.

Народ здешний тоже не совсем хорош. Кроме нашего священника все остальные ужасно странны, глупы и грубы.

Ради бога езди, а не ходи. Не глупи по прежнему, не носи Любу. Езди непременно на извощиках и непременно сделай так, чтобы выспаться. Недостаток сна тебя убьет. Здесь обо всем этом надо вновь распорядиться. Надо чтобы хоть два месяца ты могла отдохнуть.

Я тоже, хоть и не позволяю себе ничего лишнего и даже счеты веду, а все таки у меня деньги выходят. В эту неделю я уже рублей 20 истратил.

До свидания голубчик Аня, цалую тебя и Лилю. Передай ей от меня 1000 поцалуев и мою молитву о ней.

Твой Ф. Достоевский.

31.

Старая Русса 5 Июня. Понедельник /72.

Милый друг мой Аня, получил сейчас твое письмо от Субботы. Все эти известия меня просто убивают. Прежде всего ты, собственно твое положение: Разумеется не выдержишь, так жить нельзя. Не спать и мучиться с Любой, — сверх физических сил. Надо непременно на что нибудь решиться. Мое мнение — надо ехать тебе сюда, во что бы ни стало немедленно, сейчас. Надо взять от Барча{85} записочку или изустное наставление вообще об Любиной ручке, и привезти ее сюда в перевязке. Здесь же, когда минет месяц, пусть снимет перевязку Шенк. Не думаю, чтобы случилось что нибудь дурное: Спроси Барча и Гламу{86} распроси что бы могло случиться очень дурное? (Я думаю ничего) и разъясни им что тебе никак нельзя оставаться долее. Я за тебя решительно боюсь. Вспомни, что ведь всем нам хуже будет и все дела наши расстроятся если ты сляжешь. На счет Мамы я так думаю: Если ей возможно пусть едет с тобою сюда, если же нет, то неужели ей захочется вторую дочь потерять? У тебя есть дети и свои обязанности, нельзя же тебе все время заботиться только о [них] других. Я к тому, что тебя не должны они задерживать в Петербурге. Денег достала бы столько, чтоб хватило на проезд. А там пусть пришлет Ив. Григорьевич. Сообрази еще, что если оставаться в Петербурге то непременно пока выйдет месяц после операции, ибо через 3 недели нельзя разбинтовать ручку, еслиб даже они соглашались. Я очень помню, что и Барчь и Глама сделали гримасу на первоначальный вопрос мой о 3-х неделях и советовали месяц. Ну а ведь месяца ни за что тебе в Петербурге не выдержать.

Так уж не лучше ли теперь воротиться, предоставив все дело Шенку, тем более, что и дела то кажется никакого больше не будет.

Ты вот хочешь завтра (т.-е. во Вторник) перебраться к Ив. Гр-чу. Хорошо тебе там будет, воображаю! Ольга Кириловна кажется целым месяцем ошиблась. Ты живешь в доме, в котором такая суматоха, где все больны, где Ив. Гр-чь наверно потеряет голову, где тебя стеснят, а Люба всем надоест и главное Ольге Кириловне. Нет Аня, прежде всего приезжай сюда, в Старую Руссу, но немедленно сей же час.

Подумай что ведь нерешимость гораздо не выгоднее для всех. Что может тебя, в самом деле, задерживать? Когда ты будешь читать это письмо, Любиной перевязке будет ровно две недели. — Это уже срок чрезвычайно обнадеживающий. Ведь она здорова, спокойна, имеет апетит и только мучается скукой и всех сама мучает. Ну, если здесь, через две недели Шенк найдет что нибудь при разбинтовке перевязки, тогда в крайнем случае опять хоть поедешь. Но ведь этого же совсем быть не может. И потому приезжай.

Может быть тебе тяжело оставить Маму и [тяжело с] семейство Павла Григорьевича? Но подумай что ты взамен того положительно будешь в тягость в доме Ив. Гр-ча. Что же касается Мамы умоляй ее приехать в Руссу, если теперь нельзя, то когда вылечит ногу.

Уверяю тебя Аня, что я сам приеду за тобою. Я вижу что подлее и сквернее твоего положения быть ничего не может, если же ты заболеешь — тогда будет поздно. Тогда я ничего уже не напишу во все лето и что тогда —