Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

все то же действующее лицо,

лицо страдающее —

лицо

на тоненьких двух ногах.

Оно вскричало:

– Порочный круг!

Меня нарочно лишили рук,

и я не вынесу этих мук,

и я покончу с собой!..

А мне так хочется рисовать.

Я буду пробовать, рисковать,

и я спасу тебя,

о лицо

на тоненьких двух ногах!

На верхней веточке деревца

я нарисую тебе скворца

и дам тебе четыре руки,

и ты поймаешь его!

Женщина, которой ничего не нужно

Что вы с собой делаете?

Что вы себе думаете?

Ничего не делаете.

Ни о чем не думаете.

Пусто засыпаете.

Пусто просыпаетесь.

Да и то лишь кажется,

будто просыпаетесь.

В накуренном зеркале —

ваши руки дремлющие,

ваши губы дремлющие,

ничего не требующие.

И кровать спальная —

будто место лобное.

Что-то в груди треснуло.

Что-то в душе лопнуло.

Под упругим свитером

все мертво-мертвенно.

Сигарета с фильтром

дымит, дымит медленно.

А много ли истрачено

того тепла женского?

Давно война кончена,

и спросить не с кого.

А вы все боль копите,

в вине горе топите —

то ли горе топите,

то ли в море тонете.

Тонете, тонете,

уже не просыпаетесь,

и лишь на дне снится вам,

что вы просыпаетесь.

«Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет…»

Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет,

и удивится – как близко черемухой пахнет,

пахнет влюбленностью,

пахнет любовным признаньем,

жизнь впереди – как еще не раскрытая книга.

Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет,

и удивится – как быстро черемуха чахнет,

сохнет под окнами деревце, вьюгою пахнет,

пахнет снегами, морозом, зимой, холодами.

Кто-нибудь утром сегодня совсем

не проснется,

кто-нибудь тихо губами к губам прикоснется

и задохнется – как пахнет бинтами и йодом,

и стеарином, и свежей доскою сосновой.

В утреннем воздухе пахнет бинтами и йодом,

и стеарином, и свежей доскою сосновой,

пахнет снегами, морозом, зимой, холодами

и – ничего не поделать – черемухой пахнет.

Пахнет черемухой в утреннем воздухе раннем.

Пахнет влюбленностью,

пахнет любовным признаньем.

Что бы там ни было с нами, но снова и снова

пахнет черемухой – и ничего не поделать!

«Если бы я мог начать сначала…»

Если бы я мог начать сначала

бренное свое существованье,

я бы прожил жизнь свою не так —

прожил бы я жизнь мою иначе.

Я не стал бы делать то и то.

Я сумел бы сделать то и это.

Не туда пошел бы, а туда.

С теми бы поехал, а не с теми.

Зная точно, что и почему,

я бы все иною меркой мерил.

Ни за что не верил бы тому,

а тому и этому бы верил.

Я бы то и это совершил.

Я бы от того-то отказался.

Те и те вопросы разрешил,

тех и тех вопросов не касался.

Словом,

получив свое вдвойне,

радуясь такой своей удаче,

эту,

вновь дарованную мне,

прожил бы я жизнь мою иначе.

И в преддверье стужи ледяной,

у конца второй моей дороги,

тихий,

убеленный сединой,

я подвел бы грустные итоги.

И в конце

повторного пути,

у того последнего причала,

я сказал бы – Господи, прости,

дай начать мне, Господи, сначала!

Ибо жизнь,

она мне и сама

столько раз давала убедиться —

поздний опыт зрелого ума

возрасту другому не годится.

Да и сколько жизней не живи —

как бы эту лодку ни ломало —

сколько в этом море ни плыви —

все равно покажется, что мало.

Грозный царь на бронзовом коне.

Саркофаги Греции и Рима.

Жизь моя,

люблю тебя вдвойне

и за то, что ты неповторима.

Благодарен ветру и звезде.

Звукам водопада и свирели.

…Струйка дыма.

Капля на листе.

Грозовое облако сирени.

Ветер и звезду благодарю.

Песенку прошу, чтоб не молчала.

– Господи всевышний! – говорю. —

Если бы мне все это сначала!

Луковица

Страничка из дневника

Двадцать восьмого марта

утром я вышел в кухню.

Чайник на газ поставил.

Снег за окошком падал.

В шкафчике, на газете,

луковица лежала.

Глупая толстая луковица.

Барышня провинциальная.

Но две зеленые стрелки

у ней на макушке были.

Две зеленые струйки

фонтанчиком из нее били.

Снег за окошком падал,

крупка в окно хлестала.

В шкафчике, на газете,

луковица расцветала.

Луковица на газете.

Зеленая, как кузнечик.

Этакий Чипполино.

Луковый человечек.

Чай погуще завариваю.

С луковкой разговариваю.

Что-то ей, видно, ведомо

такое, что мне не ведомо.

Свое она что-то знает.

Знает, что снег растает.

А снег все никак не тает.

А луковица расцветает.

Рисунок

И когда мне захотелось рисовать,

и руки мои потянулись

к бумаге и краскам,

как руки голодного тянутся к черствому хлебу,

я взял акварельные краски, бумагу и кисти,

и, замысла своего

пока еще не зная сам,

я стал рисовать три руки, растущие из земли,

три руки,

обращенные к небу,

к беззвездным ночным, чернильно синеющим,

небесам.

Я не жалел ни труда и ни сил,

ни бумаги, ни акварели,

то ультрамарин, то охру и умбру поочередно беря.

И одна