Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

рука получилась маленькой

и почти изумрудно-зеленой,

как лист в апреле,

а вторая чуть больше (зеленое с красным),

а третья большая

и красная,

как последний лист сентября.

Я творенье свое разглядывал,

еще не совсем понимая,

что бы это все означало,

но после я понял, вглядевшись внимательнее

в эти руки,

растущие, как деревца,

что они последовательно означали собою – начало,

и – продолженье начала, и – приближенье конца.

И все это выразилось теперь

с отчетливостью такою,

как утреннее облако отражается

в тихой рассветной реке.

И я понял, что замысел,

который движет нашей рукою,

выше, чем вымысел,

который доступен нашей руке.

И поэтому вовеки не будет наш труд напрасным,

а замысел —

праздным,

и будет прекрасным дело, которое изберем,

и все наши годы – лишь мягкие переходы

между зеленым и красным,

перемены погоды между апрелем и сентябрем.

«Вот мною не написанный рассказ…»

Вот мною не написанный рассказ.

Его эскиз.

Невидимый каркас.

Расплывчатые контуры сюжета.

А самого рассказа еще нет,

хотя его навязчивый сюжет

давно меня томит,

повелевая —

пиши меня,

я вечный твой рассказ,

пиши меня

(и это как приказ),

пиши меня

во что бы то ни стало!..

Итак, рассказ о женщине.

Рассказ

о женщине,

которая летала,

и был ее спасительный полет

отнюдь не цирковым аттракционом,

а поиском опоры и крыла

в могучем поле гравитационном

земных ее бесчисленных тягот…

Таков сюжет,

уже который год

томящий мою душу неотступно —

не оттого ль,

что, как сказал поэт[12],

я с давних пор,

едва ль не с детских лет,

непоправимо ранен женской долей,

и след ее,

как отсвет и как свет,

как марево над утренней рекою,

стоит почти за каждою строкою,

когда-либо написанною мной?..

Таков рассказ. Его сюжет сквозной.

О чем же он? О женщине. Одной.

(И не одной.)

Навязчивый сюжет,

томящий мою душу столько лет,

неумолимо мне повелевая —

пиши меня,

я вечный твой рассказ,

пиши меня

(не просьба, а приказ),

я боль твоя,

я точка болевая!..

И я пишу.

Всю жизнь его пишу.

Пишу, пока живу. Пока дышу.

О чем бы ни писал —

его пишу,

ни на мгновенье не переставая.

Уроки истории

Зимние сны,

размытые,

стертые и неясные,

словно древние письмена,

смутные и расплывчатые,

как смутные времена,

длинные,

бесконечно долгие,

как столетние войны.

(Зимние сны,

они почему-то

не так чисты и ясны,

как легкие

сновиденья весны,

полные света,

солнца,

голубизны.)

Зимние сны,

туманные,

темные, как темница,

как бунт,

как придворный заговор,

с удушеньем,

с горячими пятнами крови,

с плачем невинных младенцев.

Зимние сны,

томительные,

мучительные и тягостные,

отрешенно мерцающие,

как молебственная свеча,

зыбкие,

словно сотканные из паутины,

тяжелые,

как топор палача,

острые,

как нож гильотины.

Зимние сны,

запутанные,

неизъяснимо причудливые,

со смешеньем времен и племен,

с Наполеоном,

Нероном,

горящим Римом,

и —

на пространстве необозримом —

отзвуками

нестихающего сраженья.

Зимние сны,

нечеткие изображенья,

странно перемежаемые

латинскими изреченьями

типа —

жизнь коротка,

а искусство вечно.

Отец

Он лежал на спине,

как ребенок,

я поил его чаем из ложки,

вытирал его лоб и губы

влажной больничной марлей,

не отходя от него

все десять дней и ночей,

не зная еще,

что будут они последними.

Он лежал на спине,

как ребенок,

глядя печально

куда-то перед собой.

– Трудно, – любил говорить он, —

бывает

только первые пятьдесят лет.

Это была его любимая поговорка.

Легкой жизни не знал он.

Ничего за жизнь не скопил.

– После войны, —

говорил, размечтавшись когда-то, —

всем куплю по буханке хлеба

и одну из них съем

сам. —

Так за всю свою жизнь

ничего не скопил,

ничего не имел.

Не умел.

Чувство юмора

было единственным

его капиталом —

тем единственным

драгоценным металлом,

которым столь щедро

его наделил Господь…

Господи,

помоги же и мне

до последнего дня

не растратить его

и сберечь,

королевское это

наследство —

кстати сказать,

далеко не худшее средство

для безбедного существованья

на этой земле.

Снег этого года

Из подъезда – и сразу в метель.

Задохнуться от быстрого бега.

В лебединое озеро снега,

в суматошную ту канитель.

Только нынешний снег – не такой.

Он идет мимо нас виновато.

Он лежит, как больничная вата,

и блестит, как приемный покой.

Он смыкается, как западня.

Он спешит, как великий ученый,

тот помешанный, тот обреченный,

обрекающий вас и меня.

Человечество сходит с ума.

Этот снег —

он идет, как расплата.

Оседают крупицы распада

на дворы, фонари и дома.

Осторожней, на улице снег!

Покупайте ушанки и шапки!

Надевайте ушанки и шапки,

чтоб не падал на волосы снег!

Торопитесь купить и