Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Собственно говоря, Москва конца 30-х и есть главный герой книги Белякова. Мур, куда реже Сеземан – путеводители по сталинской Москве.

Если судить по многим нашим телесериалам и сочинениям Солженицына, в 1939 году по Москве мрачно разъезжали патрули НКВД, хватая всех подозрительных, из репродукторов звучали пустозвонные советские песни, русская классическая культура находилась под запретом, не говоря про джаз и буржуйские танцы. Ночных развлекательных заведений, естественно, не существовало. Некоторое оживление привносили лишь парады физкультурников и физкультурниц. В остальное же время люди от ужаса боялись поднять глаза. Ели редко и скудно. В любую свободную минуту писали доносы, а в любой сложной ситуации кричали «Слава товарищу Сталину». Секса – не было. Вообще ничего хоть сколько-нибудь замечательного не было. Только страх и ожидание ареста. Из книг людям были доступны только сочинения Маркса.

…чуть не забыл. За еврейскую фамилию могли убить. Потому что СССР и фашистская Германия, как нас научили в своё время, – это близнецы-братья.

И вот Беляков – человек, скорей, антисоветских убеждений, но при этом въедливый и честный историк, – рассказывает, что представляла собой Москва с 1939-го по 1941-й. Исключительно факты – с датами и ссылками на многочисленные источники.

В 1939 году в танцзале при роскошной советской гостинице «Москва» каждый вторник устраивались балы.

Центральный московский ресторан работал до четырёх утра.

В московских развлекательных заведениях – в основном это были рестораны – царил джаз. В постоянной конкуренции находилось не менее десяти мирового уровня джаз-оркестров. Исполняли они как свои, так и, куда чаще, западные джазовые композиции.

Московские театры переживали расцвет: в те годы работали легендарные мастера и старшего, и нового поколения.

За три года до этого, постановлением ЦИК Союза ССР от 6 сентября 1936 года, было установлено почетное звание народного артиста СССР. Среди удостоенных этого звания были и прославленные мастера старшего поколения – Станиславский, Немирович-Данченко, Качалов, Москвин, и представители поколения, выросшего при Советской власти, – Борис Щукин, например.

Многие убеждены, что в советских театрах шли спектакли только про большевиков и пролетариев, но и это не так. В 1937 году Московский Художественный театр с огромным успехом инсценировал «Анну Каренину» в постановке Немировича-Данченко. В 1939-м в Большом театре давали «Пиковую даму», в Театре оперетты – «Сильву», во МХАТе – «Тартюфа».

Помимо того, в Москве 1939 года работали этнические театры: «Московский государственный еврейский театр» и цыганский театр «Ромэн». В те же самые времена, когда, напомню, «близнец Сталина» Гитлер уже «решал» еврейский и цыганский вопросы.

В Доме союзов шли вечера еврейского юмора с участием Соломона Михоэлса и Михаила Ромма. В Театре эстрады и миниатюр играл популярнейший джаз-оркестр Александра Цфасмана.

Радио в 1939 году чаще всего транслировало – нет, не выступления Сталина, а – классику: Верди, Бизе… И только в праздники, накануне их, всё чаще и чаще звучали советские песни – Исаака Дунаевского, братьев Покрасс, Александра Александрова и представителей мощнейшего молодого поколения.

Василий Соловьёв-Седой, крестьянский внук, сын петербуржского дворника, уже сочинял свои первые шедевры. А вместе с ним – сын рязанского кузнеца Анатолий Новиков и сын нижегородских железнодорожников Борис Мокроусов. Почти все они, как и сотни других, им подобных композиторов, в середине 30-х окончили московские, ленинградские, киевские консерватории.

В постсоветские времена нам часто рассказывали, как народ втайне ненавидел советские праздники, но мы тут с удовольствием сошлёмся на (цитируемый Беляковым) дневник Корнея Чуковского, кстати, отца будущей неистовой диссидентки Лидии Чуковской. В 1939 году, глядя в окно, он записывал: «1 мая очаровало меня. Праздник стал народным. Народным гулянием, народным торжеством. Перед „Националью“ – так называемая Аллея изобилия – веселая, беззаботная, молодёжная кутерьма. А площадь Свердлова: пароход с куклами, кино для всех на улице, танцы, гармошки, подлинно счастливые лица… Никогда не думал, что доживу до неофициального, полнокровного праздника».

Осенью 1940 года сын Цветаевой Мур тоже не без восторга записывает в дневнике: «Масса народа, лозунги, знамёна, музыка и солнце».

Как жила тогда сама поэтесса? Стараниями новейшего литературоведения в массовом сознании закрепился образ загнанной, замученной женщины, которая, вернувшись, пошла в кухарки, так как была лишена права на литературную работу.

Ситуация, мягко говоря, обстояла несколько сложнее.

В 1940 году был набран и уже готов к печати сборник стихов Цветаевой, который, увы, не приняли к публикации. Однако виной тому вовсе не партийные органы. Книга не ушла в печать по причине отрицательных внутренних рецензий, написанных собратьями по ремеслу. Объяснять это партийным диктатом не вполне честно – по той простой причине, что в том же 1940 году был опубликован сборник Ахматовой, более того, влиятельнейший Шолохов тогда же выдвигал её на Сталинскую премию. К слову, и у Есенина в 1940 году вышла очередная посмертная книга, вопреки другому устойчивому мифу, что при Сталине Есенин находился под запретом.

В любом случае, Цветаева без работы не сидела, занимаясь стихотворными переводами. Только за одну переведённую ей поэму – «Этери» – она получила в 1940 году 5200 рублей.

Чтобы понять, что это за суммы, вспомним, что средняя зарплата составляла тогда 339 рублей. Специалисты и передовики получали в среднем 600 рублей в месяц.

Обед в очень хорошей столовой стоил, к примеру, 2 рубля. Килограмм чёрной икры, которая свободно продавалась на Арбате, – 69 рублей.

Таким образом, Цветаева, вернувшись из Парижа, вошла в культурную советскую элиту, пусть даже и не выпустив немедленно книги стихов. Хотя надежд она не оставляла, и они были вполне весомы: отчего бы, собственно говоря, нет, если тот же Борис Пастернак, друг Марины Цветаевой, был тогда знаменитейшим советским стихотворцем.

14-летний Мур получал от матери на карманные расходы по сто рублей, ходил по театрам и ресторанам, отлично одевался и, в сущности, ни в чём себе не отказывал. Он был отлично, как сказали бы чуть позже, упакованный советский подросток.

Удивительно, правда? Мы ведь как-то иначе себе всё это представляли.

В библиотеках по всей стране устраивали обсуждения книг: новых романов Шолохова, Алексея Николаевича Толстого, Валентина Катаева, Ильфа и Петрова, книги стихов других выходцев из Серебряного века: например, Николая Асеева или Василия Каменского.

На литературные и музыкальные вечера собирались полные залы слушателей.

«Что вчера было в консерватории! – записывала в дневнике Елена Сергеевна, жена Булгакова. – У входа – толчея, у вешалок – хвосты. По лестнице с трудом, сквозь толпу пробирался бледный Шостакович. В первом отделении – Гайдн, „Аделаида“ Бетховена – пела Держинская».

(Имелась в виду знаменитая оперная певица Ксения Держинская.)

«Под конец – Шостакович. После его симфонии публика аплодировала стоя, вызывала автора. Он выходил взволнованный, смертельно