В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

159 девчонок столь же рано получили алкогольную прививку 149. Многие употребляли спиртное ежедневно, некоторые уже бывали пьяны. По данным других исследований, молодые ленинградские рабочие тратили в среднем 16–17 % заработка на выпивку — это в полтора раза больше, чем на книги. 58 % молодых мужчин и 23 % молодых женщин признались, что употребляют алкоголь систематически. Благо с местами проведения веселого досуга проблем не наблюдалось: на 1926 год в Ленинграде насчитывалось около 360 пивных, там же и водку наливали.

Власть забила тревогу. На стол заведующего Леноблздравом товарища Адуевского легла служебная справка: «В 23–24 годах был налицо пивной алкоголизм, в настоящее время главным образом ВОДОЧНЫЙ АЛКОГОЛИЗМ». Выделенные заглавными буквами слова призывали к бескомпромиссной борьбе с пережитками проклятого прошлого. В июне 1926 года были опубликованы тезисы ЦК ВКП(б) «О борьбе с пьянством» и письмо ЦК ВЛКСМ на ту же тему. В сентябре последовал декрет Совнаркома «О ближайших мерах в области лечебно-предупредительной и культурно-просветительной работы с алкоголизмом». Комячейки завода «Светлана» и Государственного аккумуляторного завода приняли решение об исключении из комсомола всех, кто употребляет алкогольные напитки. На клубных вечеринках сознательные комсомолки пели популярную песенку:

Не надо мужа мне такого, алкоголика,

Его не вылечит, наверно, диспансер.

Культпросветработе и правильной организации досуга советская власть приписывала решающую роль в борьбе с «бациллой пьянства». Тем более что на этом фронте очень много чего можно было сделать. Уровень бытовой культуры питерского (как, впрочем, и московского) населения, прямо скажем, оставлял желать лучшего. «Мы поднимаемся по крутой, извилистой лестнице рабочего дома, — пишет современник. — 10-свечовая угольная лампочка, ввинченная в сетчатый футляр, тускло освещает все четыре этажа. Ежеминутно наталкиваемся на лужи, объедки пищи и следы наших четвероногих друзей… В одном из задних дворов… нам пришлось натолкнуться на следующую картину: у грязной, вонючей помойки, среди гниющих остатков тряпья, костей, посуды и еды, группа беспортошных ребятишек забавлялась игрой с дохлой кошкой. Кошка перебрасывалась от одного к другому под веселые визги». Здесь нарисована не какая-то исключительная, а достаточно типичная картина пролетарского быта. Молодежь, вырастающая в таких условиях, охотно пополняла нестройные ряды завсегдатаев пивных и участников хулиганских дебошей. Поэтому журналисты с таким энтузиазмом сообщают, что комсомольцы завода «Красный судостроитель» практикуют коллективное хождение в баню, что Красная армия приучает юношей пользоваться зубной щеткой, этим «кусочком культуры», что фабзавкомы организуют молодежные культпоходы в театр и т. д. Словом, борьба с антиобщественными проявлениями под лозунгом «Культуру — в массы!».

Впрочем, заставить советского гражданина сделать политически зрелый выбор между клубом и пивной было не так-то просто. Об этом свидетельствует гениальный философ и бытописатель послереволюционного Ленинграда Михаил Зощенко. Его рассказ «Сильное средство» начинается со скрытой ссылки на партийные документы: «Говорят, против алкоголя наилучше действует искусство». Суть описываемого конфликта заключается в том, что коренной пролетарий, слесарь Петр Антонович Коленкоров, «по будням после работы ел и жрал. А по праздникам и по воскресным дням напивался Петр Антонович до крайности. Беспредельно напивался. И в пьяном виде дрался, вола вертел и вообще пьяные эксцессы устраивал. И домой лежа возвращался». Далее описывается, как «увлекся человек театром… Пить бросил по воскресеньям. По субботам стал пить. А последнюю субботу, находясь под мухой, разбился Петр Антонович об тумбу и в воскресенье в театр не пошел». Как видим, успех в борьбе культуры с мелкобуржуазными пережитками получился относительный.

Другая попытка культурной борьбы с пьянством описана в рассказе «Лимонад». Пить решил бросить рабочий человек. Час не пьет, два не пьет. Пошел в столовку обедать. «— Эй, — говорю, — который тут мне порции подавал, неси мне, куриная твоя голова, лимонаду. — Приносят мне лимонаду на интеллигентном подносе. В графине. Наливаю в стопку. Пью я эту стопку, чувствую: кажись, водка. Налил еще. Ей-богу, водка. Что за черт! Налил остатки — самая настоящая водка. — Неси, — кричу, — еще! — Так и не бросил. А желание было горячее. Только вот обстоятельства помешали».

Собственно говоря, к таким же результатам привело и горячее желание советской власти покончить с пьянством в масштабах страны. Хотя справедливости ради надо отметить: в сталинские 1930-е пить стали если не меньше, то во всяком случае тише, чем в нэповские 1920-е.

Коменданты Чумного Треста

Наряду с пьянством, проблемой для нашей страны традиционной, советское общество в 1920-е годы столкнулось с бедой новой, ранее неведомой. А именно — с наркоманией. Нельзя сказать, чтобы до революции в Россию путь наркотикам был заказан. Среди богемы Серебряного века даже сложилась некая наркомода; особенным уважением пользовались морфий и кокаин. И все-таки даже в этой «морально неустойчивой» и крайне малочисленной среде любителей высокого искусства наркоманов было немного. На криминогенную ситуацию увлечение отдельных личностей «дурманами» оказывало столь ничтожное влияние, что дореволюционное законодательство ни словом не упоминает о наркотиках и об ответственности за их распространение. Ситуация стала меняться в годы «сухого закона», ибо свято место пусто не бывает и ввергать себя в неадекватное состояние надо — не тем способом, так другим. Раскачка времен революции и Гражданской войны укрепила позиции новой заразы. Теперь социальной базой наркомании становится преступный мир. Проститутки, сутенеры, наводчики, мелкие грабители и второстепенные бандиты — все те, кому не нужна твердость руки и трезвая ясность мысли, зато очень хочется забыться и не думать о грядущих неприятностях. Впрочем, и среди простых трудящихся, и среди «пролетариев умственного труда» наркотики в послереволюционные годы сделали заметные успехи.

«В последние годы у нас кокаинизм в крупных городах принимает грозные размеры, чему способствует контрабандный ввоз яда, особенно из Эстонии и Латвии. „Белый порошок“, „марафет“ все более распространяется… не только среди подонков столиц и особенно среди проституток и их „котов“, но и среди советских служащих, врачей и особенно актеров», — писал врач Л. М. Василевский в 1924 году в брошюре «Дурманы». Он же определил и некоторые социальные контуры начинающейся эпидемии.

Наиболее распространенными наркотиками в те годы были морфий, кокаин, опий, гашиш и хлоральгидрат. Надобно отметить, что некоторые из них вполне легально применялись в медицинской практике: кокаин как анестетик в стоматологии; хлоральгидрат как снотворное; особенно широко — морфий, сильное обезболивающее. Поэтому Василевский имел печальные основания назвать морфинизм профессиональной болезнью медперсонала. Он также отметил склонность слабого пола уступать чарам разрушительного «созидателя грез»: «Женщины особенно легко поддаются соблазну морфинизма, отчасти под влиянием любопытства, желая испытать „волшебное“ действие этого яда». От употребления наркотика — шаг к проституции (обратное тоже верно). «Страсть к морфию (а также к кокаину) нередко толкает женщин на потерю их женской чести».