В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Надобно признать, революция сгладила социальные контрасты: ученые, инженеры, счетоводы и нищие в материальном плане сблизились, говоря на языке того времени, до полной смычки. Качество услуг, предоставляемых за полтину в Доме ночлега, мало отличалось от того, на что мог рассчитывать добропорядочный постоялец «Общежития для приезжающих» Всесоюзного добровольного общества пролетарского туризма и экскурсий, что на углу улицы Белинского и проспекта Володарского (Литейного). Там не было нар и их беспокойно-непрезентабельных обитателей, а плата за койкоместо, постель и кипяток составляла рубль. Контингент, конечно, другой — передовой, профсоюзный. В путеводителе 1931 года написано: «Пользование для групп экскурсантов по предварительным заявкам». Еще приятнее компания собиралась в общих комнатах общежития секции научных работников на улице Халтурина (Миллионной): здесь обслуживались только «члены секции», то есть ученые представители красной интеллигенции, за место платили рубль двадцать пять. Можно было снять отдельный номер за 2–3 рубля, с кроватью и тумбочкой, но большинству представителей советской науки это было не по карману: зарплата научного сотрудника составляла что-то около 40–60 рублей, как у гражданина Корейко. Люди «дна», обитатели нар и кроватей Дома ночлега № 1, в большинстве своем были состоятельнее, хотя и не допускались «по предварительным заявкам» в ведомственные жилища.

По мнению знатоков из Ленгормилиции, около 50 % ночлежников «Гопа» суть лица без определенных занятий, среди коих встречаются домушники, чердачники, марафетчики и прочие обладатели воровских квалификаций. Примерно 25 % — «лица, живущие честным трудом», зарабатывающие себе на нары и кусок хлеба пилкой и колкой дров (напомню, что бо́льшая часть квартир Ленинграда отапливалась печами), переносом багажа на вокзалах и тому подобной случайной работой. Остальные 25 % — профессиональные нищие, «которые днем толкаются в трамваях, в Гостином дворе, останавливают прохожих на улицах и клянчат, всеми способами стараясь разжалобить граждан. Слепые, сухорукие, безногие, просящие на хлеб, на ночлег, на билет в Лигово…» (На посту. 1926. № 3–4). Утром эти симпатяги с язвами, культями и коростами, выдающие себя за инвалидов империалистической, Гражданской, а то и русско-японской войны, за бывших графинь или депутатов Государственной думы, разбредались по местам своей «работы», а к вечеру возвращались в «Гоп». Там, по словам современника, совершалось «превращение: слепые видят, немые слышат, безногие ходят, отбросив костыли. И все они начинают игру в карты, в кости или иную азартную, и все занимают „кроватное“ место, не жалея полтинника». Еще бы: нищенство во все времена — прибыльное занятие.

В «Гопе» — свой мир; 50–60 % его обитателей, по оценкам того же источника, — постоянные жители на постоянных местах. Свой контингент имелся и у других ночлежек. Своеобразен Дом ночлега № 6 (Обводный канал, дом № 90, — от «номера первого» сравнительно недалече). Жилище невелико, всего на полтораста мест; жильцы все постоянные, люди более или менее приличные, в основном на заработках, воров и нищих мало, к гостям из «Гопа» отношение отрицательное, враждебное. Чего, мол, с ними якшаться-то, с босяками. Еще оригинальнее коллективный портрет обитателей Дома № 2 (Стремянная улица, дом № 2). По каким-то неведомым причинам этот приют в самом центре города, в ста шагах от образцово-показательного проспекта 25-го Октября, стал обиталищем «психических». «Среди его посетителей, — сообщает наш источник, — числится до 10 % душевнобольных и инвалидов, которые всегда буйны, и были случаи, когда они скопом избивали коридорных… Стоит одному из них начать биться в истерике или припадке, как за ним следуют этому примеру и остальные, и дом ночлега обращается в дом сумасшедших». Миленькая ситуация на углу Стремянной и Нахимсона!

Но интереснее всех Дом ночлега № 3 (Расстанная улица, дом № 26) — особняк со следами былой роскоши и великолепия на потрескавшейся штукатурной физиономии. Тут мы воздержимся от комментариев и предоставим слово очевидцу. «Стекла в подъезде выбиты, двери заколочены досками, перила на лестнице поломаны, штукатурка отвалилась. В этом доме только женщины, преимущественно нищие и проститутки, причем — по заявлению администрации — среди них 44 % заражены венерическими болезнями, включая сифилис… Многие посетительницы не оставляют дома и днем. Это в большинстве малолетки в возрасте от 15 до 20 лет. Вот они, скученные в одну комнату, сидят на нарах и, истребляя на себе насекомых, весело и беспечно говорят о своих прошедших и предстоящих похождениях. Молодые — а усталые, измятые лица, хриплые голоса, матерные слова и „блатная музыка“. Среди них можно найти и девицу, окончившую Бестужевские курсы, и выпущенную из детского дома, и приезжую из провинции крестьянку, и самую настоящую квалифицированную проститутку». Пестрота социальная дополняется характерной для послереволюционных лет разнокалиберностью облика: «У одной имеется „манто“ с отделкой из шиншиллы, но у нее нет сапог… у других есть лакированные туфли, но нет пальто, а потому они выходят на „работу“ или беря на прокат недостающую вещь, или… выдумывают способ изыскания средств — вплоть до перехода на преступление».

Завершая этот пассаж, корреспондент журнала «На посту» сдержанно хвалит администрацию ночлежек за поддержание санитарных норм и сетует на то, что среди бродяг, проституток, домушников, марафетчиков и попрошаек не ведется какой-либо культурно-просветительной работы и трудового воспитания.

«Жили честно-благородно…»

Проституция и нищенство сами по себе не преследовались уголовным законодательством тех лет, хотя, конечно, в административном порядке жрицы любви и мастера «рукопротяжного цеха» могли нарваться на неприятность — до 15 суток за нарушение общественного порядка. Но жизнь обитателей «дна» устроена так, что между законопослушностью и преступлением граница весьма призрачна. Даже «честные» постояльцы ночлежных домов не всегда были чисты перед законом. Многие из них, к примеру, работали уличными разносчиками — продавали с лотков семечки, пирожки, папиросы и тому подобные мелочи. Очень часто лоточная торговля использовалась как ширма для противозаконного сбыта чего-нибудь более существенного: «марафета» (наркотиков) или самогонки.

Незаконная торговля самогонкой оставалась злом непобедимым по одной причине: государственная водка, так называемая «рыковка», была вдвое дороже самогона, а по качеству немногим лучше. Торговали самогоном из-под полы в чайных, на «пьяных» квартирах и, главное, вразнос. Стоит на углу, скажем, проспекта 25-го Октября и улицы Марата лоточник, яблоками торгует. Вот к нему подходит обыватель в потертом пиджачишке, в заношенной сорочке — судя по всему, малосознательный пролетарий или мелкий служащий. Берет пару яблочек и о чем-то с лоточником шепчется. Далее они дружным шагом идут до ближайшей подворотни и исчезают во мраке, потом выныривают оттоль и расходятся в разные стороны, довольные друг другом. Пиджачок на пролетарии топорщится. В ближайшем скверике, скажем возле бывшей единоверческой церкви на углу Кузнечного, наш скромный герой усядется на скамеечку, достанет из-под