Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

созвучий

И тайны гибких, властительных ритмов.

Но мне ведомо также,

Что без дрозда

Ничего бы не вышло.

IX

Когда дрозд скрылся из глаз,

Он наметил границу

Какого-то важного круга.

X

При виде дроздов,

Летящих в зеленом свете,

Даже прожженные сводни мелодий

Взвизгнут.

XI

Проезжая по Коннектикуту

В стеклянной карете,

Он вдруг испугался:

А не принял ли он за дрозда

Тень своего экипажа?

XII

Все течет.

Дрозд не меняется.

XIII

Вечерело весь день.

Снег шел

И собирался идти.

Черный дрозд сидел

В сучьях кедра.

О небе как о воздушной могиле

Что знаете вы, мудрецы, о людях,

Блуждающих в ночной могиле неба,

Безмолвных духах нашей древней драмы?

Ужели факелами освещают

Они свой путь в холодной мгле, надеясь

Найти то, что они так тщетно ищут?

Иль похоронный дым, что ежеденно

Столпом восходит к небу, указуя

Священный путь в ничто, лишь предвещает

Ту бесконечную, как бездна, ночь,

Когда блужданья духов прекратятся

И отсветы их факелов погаснут?

Окликните комедиантов грустных,

Пускай они с той дальней высоты,

Из льдистого Элизия, ответят.

Ветер меняется

Вот как меняется ветер:

Как мысли в голове старика,

Который еще надеется

Неизвестно на что.

Вот как меняется ветер:

Как мысли отрекшегося от иллюзий,

Но еще чувствующего, как внутри

Бродит какая-то блажь.

Вот как меняется ветер:

Как мысли о будущей славе,

Как мысли о сладостной мести.

Вот как меняется ветер:

Как мысли уставшего,

Которому все равно.

Le monocle de mon oncle

I

«О матерь гор, царица облаков,

Порфира солнца и венец луны, Нет сокрушительнее слов твоих,

Нет смертоносней этих алебард!» —

Так я велеречиво к ней взывал.

Не над собой ли я шутил, шутник? —

О бедный, недомыслящий тростник!

Кипящих дум прибой выносит вверх

Её улыбки радугу. И вот

Безудержней ещё и солоней

Из глаз моих фонтан печали бьёт.

II

Багряная над морем золотым

Мчит птица, голосов родных ища

Средь гула волн, и крыльев, и ветров.

Найдёт – и изольётся как поток.

Расправить этот скомканный листок?

Я тот богач, который, как весну,

Приветствует наследников своих,

Приветственным печалясь голосам,

Ведь после лета не бывать весне.

Как можешь ты наивно доверять

Какой-то праздной звёздной глубине?

III

Напрасно ли на берегу Янцзы

Сидели Кун Фу-цзы и Лао-цзы,

Поглаживая бороды свои?

Я не хочу играть банальных гамм,

Описывая роскошь чёрных кос,

Красавиц Утамаро туалет,

Причёски башенные батских дам.

Увы! Вотще ль трудился куафёр,

Коль нам ни прядки рок не сохранил?

Зачем же ты опять встаёшь – свежа,

В дожде волос – над сумраком могил?

IV

Плод нашей жизни, соком налитой,

На землю падает, отяжелев.

Когда была ты Евою в раю,

Он не горчил, блаженный дар небес.

Он книгой был, учившей слову «шар»

Не хуже черепа, – и слову «свод»,

И возвращенью в прах земной учил,

Превосходя смиренный череп в том,

Что суть его опасней и хмельней

Того, что в черепе заключено.

Безумец, кто шутить посмеет с ней!

V

Горит, как ярь, закатная звезда.

Она была для юных возжена —

Для пылких женихов и томных дев,

Полынным мёдом пахнущих. Любовь

Крепит оплот слонов и черепах.

А мне светляк, мигающий в кустах,

Отсчитывает пульс докучных дней.

Ты помнишь, как кузнечики в траве

Перед тобой сновали, как родня,

Когда впервые ощутила плоть

Столь близко этот бедный сор и прах?

VI

Художник в сорок лет вполне созрел,

Чтоб рисовать туманные пруды,

Где все цвета эфира и воды

Смесились в самый серый, прочный цвет.

А у любви оттенков и цветов

Так много, что не хватит ярлыков

Классифицировать любой каприз.

Когда ж классификатор станет лыс —

Капризы все ужмутся в краткий курс,

Читающийся эмигрантом из

Того, что минуло, в то, что пройдёт, —

Про Гиацинта новый анекдот.

VII

Спускается небесный караван

С заоблачных, засолнечных высот,

На мулах колокольчики звенят.

Погонщики ведут их не спеша,

Пока центурионы ржут взахлёб

И кружками колотят по столам.

Истолкованье притчи таково:

Прольётся или нет нектар небес —

Нектар земной всегда и пьют, и льют.

Но Деву Незакатной Красоты

Едва ли эти мулы привезут.

VIII

В любви я, как астролог, зрю аспект

Особый, предначертанный душе,

Чьи стадии – цвет, завязь, плод и смерть.

Сей образ тривиален, но правдив.

Мы отцвели. Мы, стало быть, плоды.

Две тыквы жёлтые, что на лозе

Созрели и надулись как шуты,

Явив заре, что холодом горит,

Пупырчатые, толстые бока.

Над нами посмеются облака,

И ливень унесёт в канаву гнить.

IX

В стихах, кипящих яростью борьбы,

Неистовых, жестоких и прямых,

Как мысли пехотинца, что в бою

Пытает жизнь и смерть, – приди, восславь

Сорокалетье, заповедник чувств!

О сердце вещее, не уставай

Фантазиями разрастаться вширь!

Я допрошу все звуки, все слова,

Чтоб принести ей в дар, как трубадур,

Достойный гимн. Ужели не найду

Бравурный и блистающий финал?

X

Эстет нароет у себя в стихах