Яйца всмятку - Мари Соль

Особенно не напрягала. Но, чтобы свести на нет всё её мысли по этому поводу, я напридумывал всякого. Слово за слово, и легенда обросла новыми подробностями. Неприятными, стоит сказать! Отчего я винился перед Олюней и любил её жарче и чаще, чем раньше. И помогал по дому, и обнимал иногда, просто так, без повода.

А в этом году нашей связи с Анжелкой исполнилось три года. Я не считаю! Это всё она:

— Женечка, давай отметим!

Ну, я букет подарил и серёжки. Вытащил из заначки. На новую бэху коплю. Анжелка была просто в ауте! Облизала меня всего, с ног до головы. Обиделась только, что я не запомнил тот памятный день. А с хрена ли я должен всё помнить? Я помню дни рождения детей и нашу с Ольгой свадьбу. Остальные даты моя память считает не значимыми...

Вижу, как Оля появляется из-за угла. С пакетом в одной руке и туалетной бумажкой в другой. За покупками ходила, наверное? Сегодня же середина месяца, в её любимом магазине большие скидки. Я выхожу из машины, спешу к ней.

— Давай помогу? — подлетаю, встаю на пути.

Ольга глядит на меня снизу вверх:

— Я сама. Он не тяжёлый.

— Оль..., — отбираю пакет, — Давай поговорим?

Она смотрит устало. Замечаю какие-то перемены в ней. То ли во взгляде, то ли в причёске.

— Ты что-то сделала с волосами, да? — пытаюсь понять. Из-под беретки они теперь льются волнами.

Ольга молчит, смотрит с укором. А раньше бы она повертелась передо мной, покрасовалась! Я продолжаю, в надежде снискать её взгляд:

— Накрутила, типа, на бигуди? — ворошу рукой возле лица, — А тебе идёт! Живенько так и красиво.

Дальше следует вздох. Комплимент не удался? Понятно! Что-то язык мой подводит меня. А ведь ещё предстоит объясняться.

— Оль, дай объяснить, а? — прошу я.

— Объясняй, — она сцепляет руки в замок. Бумажку теперь держу я.

— Прям... здесь? — оглядываюсь вокруг. С утра дождь был и лавочка мокрая. Намекаю, что надо бы как-то подняться наверх, в квартиру. Там-то уютнее будет! А разговор предстоит долгий.

Но Ольга мои намёки не понимает. Или делает вид:

— Не хочешь здесь, можем отойти в сторонку.

Я вздыхаю:

— Ну, давай отойдём.

Мы отходим к детской площадке. Там на ней, под грибком, и стоим.

— Поставь, — восклицает она, — Что ты держишь её? — косится на туалетную бумажку.

— Так намокнет же, — оглядываю я пространство под ногами.

— Ничего, — отрезает она, — Дома высохнет.

«Дома», — это слово как нож по сердцу. Мой дом. Моя Оля. Мои Катька с Андрюхой. Это всё теперь как будто и не моё вовсе! Я даже прийти не могу туда. Просто подняться и открыть дверь ключом. Не имею права! А кто виноват в этом? Только я сам.

И далась мне эта Анжелка? Вычеркнуть бы её к чёртовой матери из жизни. Вымарать. Но как? Как теперь быть?

— Чёрт, Оль, — тру лицо, — Мне так плохо.

— Да что ты? — смеётся она. Смеётся как злобная фурия.

— Оль, правда! — настаиваю я, — Мне очень плохо без тебя.

— И что ты мне предлагаешь? — поднимает лицо на меня. Глаза безразличные.

— Выслушай хотя бы, — прошу.

— Я слушаю, — пожимает плечами она, — Только если ты намерен врать мне, то лучше не надо.

А я намерен ей врать? Я-то планировал ей сказать, что это Анжелка соврала. Напридумала всякого. А у нас-то и было, всего лишь разок...

— Как давно это длится? — неожиданно спрашивает Ольга.

— Что? — отвечаю растеряно.

— Ну, раз ты сам не можешь начать, то давай я буду задавать тебе наводящие вопросы. Как на допросе в суде.

— В суде, — усмехаюсь, — И приговор мне вынесешь потом?

— Вынесу, — кивает жена.

Меня аж передёргивает. Чё, серьёзно? И какой же?

Она словно слышит мои мысли:

— А какой, зависит от того, насколько ты будешь честным со мной.

Серьёзно? Да я буду честным, Оль! Я буду очень и очень честным. Я наизнанку вывернусь, только прости...

— Да, хорошо, я готов, — говорю, как перед казнью. Ну, давай, мужик, не подведи!

— Первый вопрос уже задан, — напоминает она.

«Как давно это длится?», — стучит в голове. Анж ей сказала, что три года. Правду, то бишь. Ну, тогда и я тоже скажу.

— Три, Оль, — отвечаю упавшим голосом, — Три года.

Она кивает, как будто довольна этим ответом:

— Как часто ты видишься с ней? — произносит следующий.

На этот вопрос мне труднее ответить. Анж, наверное, ей не сказала по этому поводу. Чёрт! Нужно было у этой курвы выведать всё, что она успела сообщить Ольге.

Говорю наугад:

— Раз в неделю.

Ольга издаёт короткий смешок:

— Какой день?

Я закрываю глаза:

— Четверг.

— Чистый четверг, — произносит она с сожалением. Чёрт, вот только не надо сейчас этой мути! Я — грешник, я знаю. Я буду гореть в аду. Я уже горю. Весь горю. Что аж пот по спине.

— Оль, ну, прости...., — не знаю, что сказать. Готов молить, готов опуститься перед ней на колени, как перед иконой. Но она продолжает:

— У неё есть ребёнок. Он твой?

— Что? — ошалело я тру загривок ладонью, — Нет! Ты с ума сошла? Нет! Чёрт! Да её Мишке уже девятнадцать. Это от бывшего сын.

— Хорошо, — коротко кивает Ольга.

Меня бросает в жар. Да! Одно очко в мою пользу. Фу-у-у-уф! Спокойно, спокойно. Знать бы только, каким будет следующий вопрос.

— Ты спал с ней без презерватива?

Я аж давлюсь слюной.

— С....С-с-с-с, — говорю, возражая.

Она усмехается, словно не верит:

— А вши?

— Говорю же! С девчонкой, с обочины.

Ольга поднимает глаза на меня. В них нет слёз, нет боли. Только едкая злоба:

— И сколько же их у тебя?

— Кого «их», Оль? Не сколько! В смысле... Одна. А та, с обочины. Ну, это чистой воды случайность, — развожу я руками. Так оно и есть.

Ольга делает вдох. По глазам вижу, не верит.

— Хорошо. Ну, и что ты ей врал про меня? Я хочу знать дословно.

«Нет», — закрываю глаза. Это ж равносильно, что яйца себе отрезать! Но выбора нет. Я же должен быть честен. Но недоговаривать — не значит соврать? Так что буду недоговаривать.

— Ну... Я сказал ей, что ты изменяешь, — эта фраза даётся с трудом.

— Ещё? — требует Ольга.

Я выдыхаю:

— Что пьёшь, — об этом придётся сказать. Ведь Анжелка сама проболталась.

Ольга смеётся:

— Чудесно! Ещё?

— А... Что ещё? — лихорадочно думаю я, пытаюсь сообразить о чём ещё ей могла сболтнуть эта сука, — Что не любишь меня! Что мы давно живём как соседи.

— А про Катю? — интересуется Ольга.

— А... что про Катю? — недоумеваю я.

— Ты говорил ей