Яйца всмятку - Мари Соль

занимать! Он — заядлый рыбак. Среди блёсен и поплавков прячет деньги. Думает, я не в курсе? Ага! Сколько раз видела, как он их вынимает и складирует туда, под брезент.

Женька банкам не доверяет. С тех пор, как у них с матерью вклад сгорел. Отцовские деньги. Тот им оставил перед тем, как его посадили в тюрьму. Я так понимаю, ворованные? Туда им и дорога!

Но Женька с тех пор хранит деньги в наличке. Сколько раз говорила ему: «Давай откроем вклад!», «Сейчас время другое», «Через пару месяцев снимем с процентами». Нет, всё без толку! Копит на машину. У нас есть «общак» так называемый, тот лежит в баночке, в ящике с крупами. А этот — его персональный.

«Ну, ну», — думаю я. Сейчас посчитаем, сколько ты тут накопил. Думаю, тысяч двести хоть наберётся?

Я сажусь, начинаю считать. А деньги всё не кончаются и не кончаются…

«Ну, ничего ж себе!», — поражаюсь количеству пятитысячных. Сорокин, да ты миллионер?

Сердце бьётся быстрее. Мне охота сейчас же отнести эти деньги на счёт в своём банке, где я получаю зарплату. Слышала, там как раз сейчас предлагают вклад с хорошей процентной ставкой. Но решаю отложить этот акт на потом. А пока…

Возвращаюсь в квартиру. Катюха на кухне. Грызёт свои чипсы. Сегодня суббота, и она наконец-то убралась в своей комнате. Так что я разрешила ей немного полениться.

— Кать! — зову дочку.

— М? — появляется моё чудо в дверях.

— Одевайся, поехали! — без предисловий объявляю.

— Куда? — непонимающе смотрит она.

— В магазин, — говорю.

Катька вздыхает:

— Опять в продуктовый?

Я усмехаюсь её нежеланию:

— В вещевой.

— Это куда это? — хмурит бровки Катюша.

— Будешь моим имиджмейкером, — подсказываю.

— Кем?

Я иду в спальню, она тащится следом за мной:

— Будешь мне помогать выбирать одежду. Ты же у меня в моде разбираешься? Хочу обновить гардероб.

Катька, кажется, в шоке! Такого с ней не случалось. Обычно ей что-то покупают. А тут мать вдруг решила принарядиться. Я «бросаю приманку»:

— Ну, и тебе что-нибудь купим. Ты же хотела джинсики новые?

— Да, — удивлённо смотрит Катька.

— Может, кроссовки ещё, — задумчиво хмурюсь я, — Но ботинки обязательно! И это не обсуждается.

Катюха уже загорелась:

— А косуху? Мам! Можно косуху?

С этой косухой она уже надоела мне! Все уши прожужжала, что это писк моды. А я говорю ей: «Ну, ты же не мальчик. Не рокер какой-нибудь, чтобы в косухе ходить?». А она говорит, что я ничего не понимаю в современных тенденциях. Ну, вот и докажу ей обратное! За отцовский-то счёт.

Через четыре часа мы поглощаем коктейль на фудкорте. Оказывается, шопинг — это такой трудоёмкий процесс! Пару часов выбирали обувку. Потом зарулили в бутик. Там Катька выбрала мне пару «луков». Лук… А потом я отпустила её, как «козу в огород» в магазин молодёжной одежды. Оттуда дочь вышла с пакетами.

«Ну, и пусть», — думала я. Видя, как Катька сияет от счастья.

— Мамулечка, ты, что банк ограбила что ли? — смеётся она.

— Ну, почти, — я киваю.

— Это же ничего противозаконного? — хмурится Катька, — А то посадят тебя за такое! А я с папой жить не хочу!

Я хватаюсь за эту фразу. Вот он, подходящий момент.

— Катюш, а что тебе Андрей рассказал? Ну, про отца.

Катька прекращает смеяться. Серьёзнеет:

— Да, ничего нового, — машет рукой, — Я итак уже знала.

— Что? — недоумеваю, — Что ты знала?

Катька кусает губу:

— Ну, что он с кем-то встречается. Я только не знала, как тебе рассказать! И надо ли.

Она теребит трубочку от коктейля. И на лице у неё отображается такая борьба… Что я даже боюсь перебить.

— Я боялась, что вы разведётесь! И вот…, — голос её срывается.

Я тянусь к ней. Но Катька прячет ладони под стол.

— Я в общем, видела эту… Ну, эту!

— Когда? — шепчу я.

— Он от Люси меня забирал как-то раз, — произносит она. А Люся — это подруга, — И я вышла из подъезда. А он стоит, курит и с кем-то болтает. Какая-то баба белобрысая! Ну, я подхожу такая, он спиной был… Говорю ему: «Пап». Он аж подпрыгнул! А эта… Ну, баба его, побелела аж вся.

— А… потом? — не хочу торопить. Словно вижу эту картину.

— Ну, он сказал, что это его знакомая с работы. Типа тоже тут рядом живёт, — отзывается Катька.

— А представил её как-нибудь? — уточняю я.

— Аллой, — Катька кривится, — Имя такое дурацкое! Терпеть его не могу.

«Алла», — потрясённо думаю я. Неужели, другая? Но она у него в телефоне «Аркадий» записана. И что теперь?

— А как она выглядела? — интересуюсь, — Ну, кроме того, что она белобрысая.

— Да такая, — пожимает плечами Катька, — Ну, такая… Ну, как это слово? Вульгарная, во!

Я про себя усмехаюсь. Надо же! А я думала, Катьке понравится ЭТО. Её внешний вид.

— Она в такой шубе была! Стрёмной, — смотрит Катька куда-то мне за спину, — Не, ну сама шуба нормальная может быть. Просто ей не идёт вот и всё!

— Подожди! — восклицаю я, — В шубе? Так это было зимой?

— Да уже весна была, март, а она всё в шубе этой.

«Март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь…», — считаю в уме. И всё это время дочка молчала? А ведь могла бы сказать.

— Я не знала сначала, мам! — как будто прочтя мои мысли по лицу, произносит Катюха, — Это я потом уже поняла, что она не просто знакомая.

— Как? — удивляюсь я, — Как поняла?

Быть может, мне стоит поучиться у Катьки чему-нибудь? Например, прозорливости!

Дочь вздыхает:

— У неё духи были такие противные, сладкие. Я их запомнила! И потом…, — она медлит, — Короче, от папы воняло духами.

Я вспоминаю тот раз. Когда он сказал, что притёрся к кому-то в буфете. Я тогда ещё пошутила. Мол: «Ага! Изменяешь мне? Вот ты и попался!». Идиотка, блин! Ну, какая же я идиотка. Вот Катька умнее, чем я.

— Мам, ну, прости, — расценивает она по-своему моё молчание, — Я должна была сразу сказать! Я — предательница!

Она закрывает ладонями глаза. Сквозь пальчики видно, что плачет. Я придвигаюсь к ней на своём пластиковом стуле. Обнимаю за плечи:

— Я не злюсь, Катюш. Ну, правда! Ну, узнала бы я раньше, и что? То, что ты это знала и жила с этим, вот отчего мне больнее.

Руки её размыкаются. А затем, обхватив мою талию, прижимают к себе.

— Я думала, он перестанет! Что сам перестанет и мне уже не придётся ничего рассказывать.

— Ну, да, — я вздыхаю, — А он не перестал.

Катька шмыгает носом:

— И что теперь будет?

— А теперь, —