Яйца всмятку - Мари Соль

— Ты пальто мне порвал, — отвечаю на всхлипе.

Женька стонет:

— А попку?

— Её тоже, — я опять принимаюсь рыдать.

Он берёт меня на руки, словно ребёнка. Я не сопротивляюсь. И через минуту мы снова лежим на диване, где мне только что было так больно и так унизительно с ним…

— Очень больно было? — шепчет Женька мне на ухо.

Я шмыгаю носом, устроившись возле него, как в пещере у зверя. И даже та боль и обида, которую я испытала, уже не сравнятся с той негой, что я испытываю сейчас. Наверно, оно того стоило!

— Очень, — спешу сообщить, хотя… не то, чтобы очень.

— Сильно злишься? — убирает он от лица мои волосы.

— Сильно, — говорю я с обидой. Хотя… не так уж и злюсь. Скорее, вообще не злюсь. А ликую!

«Дурачок мой, дурачок», — думаю. Никуда ты не денешься! Ты весь мой. Весь.

Глава 18

Женя

Лежу и сам от себя офигеваю. Только что был нормальный мужик. Стоял, курил спокойно, думал о вечном. И вот она! Примчалась, навела шороху. И я уже сам не свой. Изнасиловал её практически. Стыдно даже…

И что она делает? Как ей удаётся будить во мне все эти чувства? От любви до ненависти и обратно. И всё в пределах получаса. Нереально! С Ольгой всё не так. У нас с ней ровненько. Нет, конечно, ругаемся! Поругиваемся, я бы сказал. Она пилит меня иногда, по-бабьи. Может наехать даже. Но как-то спокойно, без истерик. Быстро отходит. Пообижается маленько, и вот уже, как ни в чём не бывало, просит вынести мусор.

Даже сейчас. Нет, чтобы ударить! Чтобы тарелку разбить. Или шмотки мои из окна выбросить. Поскандалить, наорать, дверью хлопнуть. Нет, она замкнулась в себе. Ольга «в танке»! А я ж не танкист? Как мне подобраться, как пробиться сквозь эту броню? Ещё и Андрюха вдобавок…

Мамкин заступничек, блин! Нет, я не осуждаю. Наоборот, даже рад, что ей есть на кого опереться. Но как же больно, когда тебя ненавидит собственный сын! Которого ты вот этими руками держал. Которого кормил из соски. И удивлялся, как такие маленькие ноготки на таких маленьких пальчиках держатся. Под микроскопом и то не разглядишь…

— О чём думаешь? — теребит мой сосок Анжелка.

Я вздыхаю глубоко:

— Да вот, думаю, что надо было тебя не впускать.

— В квартиру? — смеётся Анжелка. Раскидала свою волосню по кровати.

— В жизнь, — говорю философски.

Знаю ведь, что не получится. Ни черта не получится! Нужно выбрать одно — или Ольга, или она. Выбор, собственно говоря, очевиден. Но я не хочу… Не хочу расставаться с Анжелкой! Как будто кусок от себя оторвать.

— Пись, ну чего ты? Мы ж вроде уже помирились? — щебечет она. Тоже мне, птичка. Только что как змея шипела, грозилась разоблачением. И вдруг — ласковый, нежный комочек.

— Ну, какая я тебе пися, Анжел? — отворачиваюсь.

— Ну, какая, какая? — встаёт, — Такая! Большая и злобная!

Про себя усмехаюсь. А ничего так звучит. Впечатляюще. Я — большая и злобная пися. Сам виноват! Позволил ей так называть себя. Сначала в шутку. "Ну, ты и писька", — ругалась Анжелка. А теперь это "пися" прилипло ко мне намертво.

Анжелка садится, свесив ноги с дивана. И опять заводит шарманку:

— Не знаю, чего я попёрлась туда!

— А я знаю, — ложусь рядом с ней. Она хрупкая. Анж. На каблуках выше Ольги, но легче. Какая-то ломкая с виду! А внутренний стержень присутствует.

— А чё же ты знаешь? — меняется тон.

Я вздыхаю, откинувшись на спину:

— Все вы бабы, такие. Собственницы! Хотите, чтобы мужик принадлежал только вам. Вас мало любить! О вас мало заботиться. Вам надо быть одной, единственной и неповторимой.

Анжелка залазит с ногами обратно:

— И тебя это удивляет? А у мужиков разве не так?

— Ну, — подкладываю я руки под голову, — У мужиков это природой заложено. Животный инстинкт называется. Он один, а самок много! Вон, видала у львов? Они ещё и жрачку ему приносят, лишь бы не ушёл! А тут… За гроши паришься, всю жизнь, как проклятый, лишь бы ни в чём не нуждались. А тебя за дверь! Просто потому, что ты посмел кому-то присунуть.

Ощущаю, как злость нарастает в груди. Злость на Ольгу! За то, что прогнала. Даже не выслушав. Точнее, она слушала. Но просто так, для галочки. Ей просто хотелось унизить меня, посмотреть, как я буду выкручиваться. Она уже знала заранее этот свой «приговор». Развод, твою мать! Ну, посмотрим ещё, кто кого.

— Кстати! — оживляется Анж, изучая меня ниже пояса, — А что с этой шлюхой блохастой?

— Какой? — выныриваю я из мыслей.

— Ой! — ложится она, подперев подбородок ладонями, — Только не ври мне опять про жену! Не прокатит!

Я вспоминаю тот день, когда Ольга нашла у меня этих вшей. Тогда я думал, что это — худший день в моей жизни. О, как же я ошибался!

— Ничего, — отвечаю, — Раз было и всё. Теперь как бабка отшептала!

Анжелка усмехается. Взгляд недоверчивый.

— Ты же неисправимый, Сорокин! — произносит она, — Ты гад и обманщик! — ложится ко мне под бочок, — Но я тебя очень люблю, — завершает она свою речь.

Ждёт, не дождётся ответного слова. Чтобы сказал, что я её тоже. А вот хрен тебе! Я ещё зол. Хотя… Наказание было достаточно жёстким.

Анжелка сопит. А я размышляю. Любовь… Чё такое любовь? ХЗ вообще! Любовь — это когда не можешь без человека? Ну, тогда я Ольгу люблю! И Анжелку тоже люблю. Не могу без обеих. Без одной жизни нет. Без другой… Жизнь вроде есть, но какая-то скучная что ли.

Была у меня до Анжелки одна. Тогда я руку сломал на заводе. Вроде как производственный случай. Меня руководство отправило отдохнуть в санаторий. А он у нас за городом, в сосновой роще. Там красота! Воздух кристальный. Был сентябрь как раз. Бархатный сезон, что называется.

Мне там процедуры всякие назначили. Гимнастика, массаж, аппликации. Электросон даже был. Вот я там отоспался! Мне было тридцать лет тогда. Ещё до настройщика не дослужился. Был рядовым слесарем-наладчиком. Подмастерье. Но бригадир уже тогда выделял среди прочих. Тогда ещё, кстати, машины были другими. Механика. Сейчас всё — сплошной «автомат».

В общем, прихожу я как-то на уколы. А мне назначили витамин. Болючий, зараза! А там медсестра. Хорошенькая такая, сил нет! Глаза огромные, щёки румяные. Лет двадцать ей было тогда, с небольшим. Сразу после института пришла на работу.