Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Ожидание полковника Чепиги

28 сентября 2018

Про это, конечно, снимут потом кино, и какие-то сцены легко представить себе уже сейчас. Полковник Чепига разворачивает новенький паспорт, смотрит фамилию – Боширов! – удивляется, почему через «о», а седой генерал как-нибудь несмешно шутит в ответ, ну и следующим кадром уже самолет, стюардесса разносит напитки, и полковник, глядя в иллюминатор, усмехается – «Боширов, Боширов».

Сценарист, конечно, должен будет изучить много всякой литературы по поводу инцидента в Солсбери, но что это будет за литература – мемуары заслуженного героя-разведчика Чепиги или материалы судебного процесса по «делу Путина» – этого сейчас не знает никто, и, наверное, так и можно сформулировать главную интригу, связанную со всей солсберийской историей.

Коренной перелом в деле об отравлении Сергея и Юлии Скрипаль – это начало сентября, выступление Владимира Путина во Владивостоке и последовавшее за ним интервью «Петрова и Боширова» Маргарите Симоньян. Даже обнародованные британскими властями фотографии двух мужчин значат гораздо меньше – саму по себе поездку в Солсбери нельзя считать преступлением, а англичане пока доказали только ее; конечно, можно предположить, что главную фотографию, на которой эти двое чем-то мажут дверную ручку в доме Скрипаля, британская сторона бережет на потом, но это если предполагать, что такая фотография вообще существует. Но сейчас она, пожалуй, уже не нужна, потому что доказательства, вольно или невольно представленные российской стороной, сами по себе максимально убедительны.

Вначале Путин публично взял на себя ответственность за этих двоих, заявив, что они ни в чем не виноваты и нигде не служат, потом официальную точку зрения доформулировали сами «Петров и Боширов» в соавторстве с Симоньян, и она настолько абсурдна (шпиль, жижа и что там еще было), что читается вполне однозначно – да, служат, да, виноваты. После этого англичане могут позволить себе говорить и демонстрировать что угодно – любая их версия по умолчанию будет убедительнее, чем история про шпиль, которая, в общем, не допускает никаких альтернативных толкований, кроме почти бесспорного – да, разведчики, да, правды не скажут, поэтому валяют дурака, но на их стороне Путин, который и сам это говорил, а потом еще Песков повторял, когда его спрашивали про Чепигу. Но комментарий Пескова был уже после коммерсантовской заметки об односельчанах, узнавших Чепигу, а кому проще поверить – Пескову или односельчанам?

И когда про полковника Чепигу снимут кино, в нем весь экшн будет в самом начале, а потом – долгая психологическая драма, когда человек каждый вечер ложится спать, не зная, чем все кончится персонально для него, высокой наградой и спокойной пенсией, или ранней смертью в иностранной тюрьме, или смертью в России при невыясненных обстоятельствах (можно предположить, что опыта и знаний, позволяющих всерьез рассматривать последний вариант, у него достаточно).

И реальная драма в том, что персональная судьба полковника Чепиги (если, конечно, он действительно и есть «Боширов») намертво привязана теперь к судьбе России, более того, его шансы на безбедное окончание службы и благополучную старость будут тем выше, чем мрачнее окажется будущее России. Новые санкции, международная изоляция, клеймо государства-террориста, железный занавес, массовые репрессии – в этом случае полковник сможет писать мемуары, проводить уроки мужества в школах и по праздникам сидеть на Красной площади, наблюдая с трибун за парадом. А если наоборот, благоприятная внешнеполитическая конъюнктура, дипломатические успехи, потепление международных отношений, возвращение пармезана в российские магазины, вывод войск из Сирии и урегулирование украинской проблемы – в этом случае именно Чепига, про которого уже никто никогда не забудет, становится самой удобной разменной картой, которую никому не жалко разыграть, потратить, обменять. Изоляция России таким образом становится для полковника Чепиги буквально вопросом личного выживания.

И здесь интересный вопрос – насколько этот человек типичен, и сколько в российском силовом сословии и правящем классе людей, которые, глядя на Чепигу, готовы отождествить себя с ним, представляют себя на его месте, мотивированы теми же надеждами и страхами, что и полковник? Очевидно, таких людей много. Посткрымская эпоха отяготила высокий статус в государственной иерархии новыми, невиданными ранее рисками – если раньше, глядя на типичного силовика или чиновника, можно было прежде всего рассуждать, насколько он подозрителен с точки зрения незаконного обогащения, то после 2014 года определяющими чертами людей из этих социальных групп стало их участие в спорных с международной точки зрения действиях российского государства. Теперь смотришь на человека и думаешь – а не присоединял ли он Крым, а не имел ли отношение к народным республикам Донбасса, а что у него с Сирией.

Люди, нервничающие на паспортном контроле по ту сторону российской границы, или даже те, которые давно про себя поняли, что им на ту сторону нельзя, были во власти всегда, но это были точечные, разовые эпизоды – дело Магнитского, или какие-то случаи западной, прежде всего американской борьбы с отмыванием денег, или что-нибудь еще в том же духе. Можно вспомнить Павла Бородина или Евгения Адамова, которых когда-то арестовывали в США – это были какие-то сбои сложившегося порядка вещей, явления почти аномальные. Теперь группа риска стала почти массовой. Сколько российских граждан в погонах и без реально принимало участие в присоединении Крыма? Сколько проходит по категории «их там нет» применительно к Донбассу? Мифологизированное ГРУ, которое теперь даже не ГРУ – тоже довольно большая организация, и сама принадлежность к ней уже сейчас подразумевает обязательные неудобные вопросы и ответственность за все спорные действия российского государства. В российско-западном обострении последних четырех лет так или иначе задействованы тысячи людей, каждый из которых мало чем отличается от полковника Чепиги и всегда будет заинтересован в том, чтобы обострение никуда не девалось, чтобы и вопросов никто не задавал, и ответственности никто не нес. Выступление Владимира Путина на стороне «Петрова и Боширова» может свидетельствовать о том, что и он свой выбор сделал в пользу «партии обострения» – только сейчас, как ни странно.

Бенефициары новой холодной войны – большая и влиятельная социальная группа. Отравление Скрипаля с их точки зрения – не столько наказание для предателя, сколько сожжение мостов, исключающее налаживание отношений с Западом и сопутствующие этому риски. С этой точки зрения бессмысленно говорить о провале операции в Солсбери – провалом было бы, если бы никто не догадался, что Скрипаль был отравлен, если бы