Погребённый Князь - Евгений Ключников

потянулась к Нарушителю Цикла прямо из раны палача. Характерный желоб на его лезвии как будто стал чуть шире, принимая её. Душа заметалась в этом желобке, пытаясь покинуть его, освободиться и уйти, но Нарушитель Цикла не позволил ей этого сделать. Северин сжал рукоять и решительно заявил, глядя вниз, на землю.

— Чувствуешь? Теперь они мои. Все! — сказал он.

И душа растворилась в клинке так же быстро, как воздух растворяется в лёгких живого человека. Палач закричал, уже будучи мёртв, и в этом крике было столько животного ужаса, что люди из толпы начали падать в обморок. Все они видели, что рот палача при этом был закрыт, а это значит, что вопль издало ничто иное, как его душа. Значит, убийца не обманывал их. Палач оказался заперт внутри Нарушителя, и эта мысль оказалась для них куда страшнее самой смерти, ведь сама по себе она отменяла единственное утешение, которое смерть до сих пор предлагала человечеству — растворение в покое Белой Бездны.

Люди на площади не знали, что им делать. Ветер метал листы писца, с открытым ртом наблюдающим за тем, что происходит. Жрец пятился назад, выставив перед собой чашу с пеплом. Это было бессмысленно, но от ритуальной привычки так быстро не избавиться. Он шептал, не узнавая собственного голоса:

— Ч-что ты сделал?!

Северин повернул к нему лицо — бледное и спокойное.

— Лишил вашу тварь пищи.

И вдруг, будто подтверждая слова Северина, Мёртвый Колокол ударил сам. Никто не дёргал за цепь. Звук вышел кривым и как будто злым — он не разлился над городом привычной бархатной волной, а споткнулся в самом воздухе прямо посреди звучащей ноты и звук перешёл на высокий скрежет. Возникло ощущение, что колокол испытывает муки. Птицы разом сорвались с крыш и черепичных карнизов, будто спасались от неминуемой беды. Люди на площади попадали на колени — их ноги от страха перестали держать вес их собственного тела.

Колокол ударил во второй раз, и на его чёрном с белыми прожилками боку появилась трещина. Тонкая, почти незаметная человеческому глазу, не толще девичьего волоса. Но Северин её видел. Белая Бездна тоже её видела — потому что из-под площади поднялся не привычный вампиру вздох, а рык, низкий и утробный. Это был первобытный звук, каким кричит зверь, у которого впервые за долгие сытые годы отняли положенную ему пищу. Сытый бог, привыкший к ежедневным жертвам, в мгновение забыл о всей своей доброте и тут же явил миру своё истинное лицо — лицо чистого древнего голода, алчущего только одного: поглотить все души без остатка.

Северин поднял Нарушитель Цикла над головой. Клинок в его руке казался людям темнее самой ночи. Внутри лезвия метался первый пленник — палач бился о тёмное железо, точно мотылёк о стекло лампы, не понимая, почему не растворился в вечности. Люди не видели этого, но Северин чувствовал и слышал его. Северин слушал его крик — крик, который будет звучать в нём отныне вечно, — и улыбался. Наконец-то хоть одна душа была отобрана у безжалостного подземного опарыша, распухшего от лени и сытости!

— Теперь, — сказал он всем, всему миру, — мы начнём говорить на равных!

Трещина на боку Мёртвого Колокола становилась шире с каждым мгновением — она медленно расходилась по его поверхности, словно весенний лёд трескался на реке, где-то далеко, в Дорнхольде, за много лиг от этой площади, мёртвые слуги, стоявшие недвижной стражей у ворот крепости, одновременно повернули головы к югу. Они услышали подлинный глас своего Повелителя.

Глава 12. Кровавая Круговерть, часть 1

Первая душа, поселившаяся в Нарушителе Цикла, принадлежала палачу. Душа, как учили жрецы с самого раннего детства, должна была неотвратимо уйти вниз, раствориться в Белой Бездне без остатка. Ей суждено было стать крупицей того сытого, безмолвного покоя, который храмовники из года в год именовали милостью. Голос же оставался здесь, на земле. Душа застревала внутри клинка так, как застревает заживо замурованный в стену человек.

— Выпусти!..

Мертвый голос доносился до сознания Северина, поднимаясь откуда-то издалека, будто из недр сущего. Когда последняя буква была произнесена, он вновь уносился в глубину, так же растягиваясь коротким эхом. Северин стоял на белом помосте, под треснувшим боком Мёртвого Колокола, и наблюдал, как тело городского палача медленно сползает с тёмного лезвия Нарушителя, точно куль муки с телеги нерадивого извозчика. Тело упало тяжело, глухо, и кровь неторопливо потекла по вытертым камням, спускаясь в привычные желобки. Однако душа не поднялась над телом бледной трепещущей нитью, как поднимались все прежние. Она осталась запертой в Нарушителе Цикла.

— Выпусти меня!.. — стенал палач, — я должен уйти. Все уходят. Все уходят вниз…

— Теперь я — твой Бог, — произнёс Северин тихо, почти без выражения.

Мальчишка, который служил при палаче, решил, что эти слова предназначались ему, и отпрянул назад с той стремительностью, с какой бегут от края пропасти.

Северин медленно повернул голову.

Город, живший как по расписанию, которое опиралось на расписание казней, оказался решительно не готов к одному-единственному, простому на первый взгляд нарушению: палач умер раньше приговорённого. Что было ужаснее всего — душа его, по словам убийцы, не попала в Белую Бездну.

Главный жрец стоял, держа дрожащими руками чашу с пеплом. Растерянный взгляд его метался. Он смотрел то на палача, то на меч Северина, то на трещину в Колоколе.

— Что ты наделал?! — вновь повторил жрец, отказываясь верить в происходящее.

Северин поднял Нарушитель Цикла прямо перед собой, наслаждаясь его видом. Клинок оставался чёрным как ночь — никакого магического сияния, никаких ярких чудес — ничего не было. Только темнота клинка стала чуть глубже, чем прежде. Внутри этой темноты Северин мог отчётливо разглядеть тень, в которой кто-то бился как рыба подо льдом.

— Я взял себе то, что ваш Бог полагал безраздельно своим, — ответил Северин, — То, что принадлежало мне по праву.

Жрец вскинул чашу над головой:

— Именем Белой Бездны, пади ниц пред Мёртвым Колоколом Белой Бездны!

Пепел взметнулся серебристой волной и обрушился Северину прямо в лицо.

Северин уже хорошо был знаком с этой болью и не питал на её счёт иллюзий: освящённый серебром пепел въедался в кожу, разъедая мёртвую плоть так же эффективно, как это делало солнце. Князь шагнул в сторону — не отступая, но уклоняясь, как уклоняется опытный фехтовальщик, — однако часть пепла всё же коснулась щеки, и кожа под ним зашипела. Внутри Нарушителя Цикла палач завопил ещё яростнее, точно чужая боль стала для него внезапной лазейкой наружу.

Северин ударил жреца