Роден - Дэвид Вейс

— Ему нельзя доверяться.

— Это у вас сейчас такое настроение. Оно пройдет. В жизни бывают и взлеты и падения, но главное в ней — это хорошее, а не плохое. Для вас — это ваяние, а для меня — монастырь.

— Но быть скульптором очень трудно.

— А братом Августином легче?

— Но я сам выбрал такой путь. Дал обет. Обет богу.

— Глубока ли ваша вера, решать только всевышнему, а не нам, грешным. Монастырь не тюрьма. Двери его всегда открыты и для тех, кто приходит, и для тех, кто уходит. И может, в миру вы еще лучше послужите всевышнему. Не падайте духом. Будет большая потеря, если вы здесь останетесь.

— Вы считаете меня безнадежным.

— Не безнадежным, а просто избравшим не тот путь. Я верю, что вы способны на жертвы, на самоотречение, на уступки, но только во имя искусства, а не бога.

— Но почему же тогда я пришел к вам?

— Вы искали утешения, которого не обрели в миру, а вам нужно другое: вера, надежда. — Отец Эймар повернулся к бюсту и спросил: — Вы сделаете для меня копию, когда он будет отлит в бронзе?

— В бронзе?

— Хотелось бы, чтобы он надолго сохранился в этом мире, где все бренно. Я не слишком тщеславен?

Огюст сдался. Этот гипсовый бюст будет куда лучше в бронзе — отец Эймар прав. Он улыбнулся и сказал:

— Благодарю вас, отец мой.

— За что? — Отец Эймар был удивлен.

— За то, что позировали мне. Вы очень хорошая модель.

— Я рад этому. Да благословит вас бог, Огюст Роден. — И отец Эймар прикрыл бюст, чтобы обеспечить ему сохранность.

IV

Через несколько дней Огюст покинул монастырь. Он провел в нем почти год, был уже январь 1863 года, ему уже шел двадцать третий год, и он решил не возвращаться домой. Хотелось увидеться с родителями и с тетей Терезой, но жизнь с ними вместе его не прельщала. Поэтому он направился сначала в Малую школу.

Как он и думал, Лекок все так же преподавал, но Огюста поразила его резкость. Учитель даже не поздоровался, а отрывисто спросил:

— Что вам надо?

Огюст и сам не знал, чего ищет здесь. Ушедшее детство? Захотелось поблагодарить Лекока, попросить прощения, попытаться объяснить. Детство давно миновало, а просить прощения он не мог. И ученики — совсем мальчишки. Неужели и он был таким же, когда поступил сюда?

Лекок спросил:

— Что вы думаете тут найти?

Трудно ответить на этот вопрос. Лекок всегда был для него путеводной звездой. Огюст попытался объяснить, но Лекок его оборвал:

— И вы решили отблагодарить меня тем, что ушли в монастырь?

— Но я покинул его.

— Что ж, спасибо за это. Как мне вас благодарить?

— Простите меня, мэтр. Я думал, вы будете рады. — Огюст повернулся, чтобы уйти.

— Я радуюсь, когда мои ученики трудятся от души. А вы что сделали за последнее время?

Огюст было двинулся к учителю, потом остановился под его сердитым взглядом. И все же решился спросить:

— Можно работать у вас?

— Нет!

Огюст побледнел и прошептал:

— Я не хотел вас обидеть.

— А вы меня и не обидели. Вы больше не студент, и вам здесь не место.

— Мне нигде не место. Я не могу работать дома, а на мастерскую нет денег.

— Не разыгрывайте трагедия, никто не поверит. — Но заметив, что Огюст закрыл глаза, чтобы сдержать слезы, Лекок уже спокойнее добавил: — Мне очень жаль вашу сестру. Это была для вас большая потеря.

— Да.

Лекок подошел к своему столу, который, как и прежде, возвышался над всей комнатой, вытащил из ящика кипу рисунков и протянул Огюсту. Огюст с изумлением узнал свои рисунки, сделанные много лет назад, когда он только пришел к Лекоку. Теперь они казались такими ученическими, но Лекок сказал:

— У меня есть еще, но и этих достаточно, чтобы преподать вам урок.

— Урок? Какой урок?

— Когда вы впадете в отчаяние, посмотрите на эти рисунки, и вы поймете, как далеко вперед вы ушли.

— Недостаточно далеко.

— Огюст Роден, вы никогда не станете взрослым, — сказал вдруг Лекок с обычной ворчливостью. — У вас молодость, вы полны сил, и физических и моральных. Но вы это оцените, только когда их не будет.

— Можно работать у вас? Частным образом? Я буду делать все, что скажете.

Лекок хотел было опять взорваться, но униженность Огюста обезоруживала. Он так привязался к ученику, что не переставал думать о нем, хотя никогда в том не признавался даже самому себе. И вот теперь Огюст просит у него о помощи, которую он не способен ому оказать. Он внимательно посмотрел на Огюста. Молодой человек окреп, раздался в груди и плечах, возмужал. И все же в нем есть что-то мальчишеское, думал Лекок. В нем заложен огромный талант, пожалуй, никто из его учеников таким не обладал. Но сколько еще борьбы, мук потребуется, чтобы развить этот талант.

Огюст сказал:

— Я должен заниматься скульптурой. Это-то я по крайней мере понял.

— Мне нечему вас учить.

— Но, мэтр…

— Я ведь тоже когда-то был художником. И для меня мастерская была самым главным на свете. Ее двери открыты для моих друзей.

Огюст еле сдерживал слезы.

— Если меня нет дома, то ключ под ковриком. — Он заметил, что Огюст все еще не может оправиться от изумления, и пояснил: — Мне шестьдесят. — Словно это означало конец его жизни. — Я перестал выставлять свои работы. И если меня не признали до сих пор, то уж никогда больше не признают.

— Все признают вас, мэтр.

— Как педагога. По крайней мере теперь моя мастерская не будет пустовать.

— Не знаю, как и благодарить вас.

Лекок посмотрел на Огюста, словно тот сказал непристойность.

— Работайте, работайте, работайте, — закричал он, — пока не свалитесь с ног!

Огюст медленно вышел из здания Малой школы, прошел мимо статуй Геркулеса и Минервы, под латинской надписью над входом. Он прочел ее всего один раз, в тот день, когда поступил сюда, и теперь задумчиво повторил слова: «Utilitas — Firmitas». «Практичность — Надежность», как перевел Барнувен. Он до сих пор не мог полагаться на свое знание латыни. На этот раз мысль о Барнувене оставила его равнодушным. Отец Эймар был прав: время сглаживает все. Но в этих стенах он оставляет частицу жизни. Он крепче прижал к себе пачку рисунков, которые дал Лекок. Они теперь ни к чему ему, но дороги сердцу, как старые детские игрушки.

Вечером Огюст зашел к родителям и сообщил об уходе из монастыря и о том, что снял себе