Роден - Дэвид Вейс

лепить. А всех, кто мне препятствовал, я возненавидел. Это было неразумно, но во мне не было милосердия. Все остальные послушники казались мне неживыми, и все потому, что их не интересовала скульптура. Это они были еретиками, а не я. И тогда монастырь стал для меня тюрьмой, а не спасением.

— Это я понимаю, — сказал Ренуар. — Ненавижу всех, кто хочет помешать мне рисовать. Мне кажется, я возненавидел бы даже бога, попытайся он остановить меня.

Огюста поразила горячность Ренуара. Обычно Ренуар был спокойным и веселым. Огюст сказал:

— Нет, я не возненавидел бога, не я отверг его, а он меня. После я понял, что он не хотел, чтобы я ему служил.

— И очень расстроился, когда понял? — спросил Ренуар.

— Удивился, не расстроился, — ответил Огюст. — Я вдруг понял, что сам бог — великий скульптор, весь мир его мастерская и Микеланджело — его пророк. И я понял, что должен руководствоваться этим чувством, чувством любви, а не ненависти.

— Ну и ну! — поразился Дега. — Прекрасно испытывать столь возвышенные чувства, но одними ими, к сожалению, не проживешь.

— Ходите в церковь, любите ближних, трудитесь в поте лица своего, — перечислял Далу. — Как ни печально, но Дега прав, все это — потеря времени. Вот женщины — это да. Ты что об этом думаешь, Роден? Мы что-то еще не видели тебя ни с одной.

Огюст всегда был скрытным, а теперь больше, чем когда-либо, предпочитал не обсуждать подобных вопросов.

А Далу подначивал:

— Друг мой, ты что же это, не веришь в «ночь любви»?

Огюст только пожал плечами.

— Жаль-жаль, — сказал Далу. — Значит, не хочешь говорить. — Для Далу, который был единственным, кроме Огюста, скульптором в этой компании, молчание Огюста казалось трагическим: женщины были для него всем, и с этой его страстью могла поспорить только его жажда официального признания. — Из тебя никогда не выйдет толк.

Огюст подумал: «Кто знает? Может, талант — это тот же айсберг, который скрыт от чужих глаз». И пока Далу расписывал женщин, которых знал за последнее время, Огюст приглядывался к своим новым знакомым — Эдуарду Мане и Огюсту Ренуару — и старался в них разобраться.

Они были прямой противоположностью друг другу. Мане — самый старший из компании, ему уже тридцать один, Ренуару двадцать два — самый младший. Все в Париже, кто хоть сколько-нибудь разбирался в живописи, считали, что Мане — блестящий талант, что он может писать в любом стиле — в стиле Давида, Энгра, Делакруа, Курбе. Но никто не принимал всерьез Ренуара. Ренуар был всего-навсего студентом. Мане был на пороге признания, не сегодня — завтра, он был необычайно одаренным, привлекательным, элегантным, изысканным, состоятельным завсегдатаем бульваров. Мане уже создал не одно прекрасное полотно и тем не менее был несчастен: Салон пока не признавал его; но надежда не покидала его, хотя часто им и овладевала меланхолия.

А щуплый светловолосый Ренуар, при всем своем жалком виде, вечно в холоде и голоде, сын нищего портного, разве мог он тягаться с Дега и Мане, которые сменили по несколько не пришедшихся им по вкусу профессий, этот самый Ренуар всегда был доволен жизнью, была бы кисть в руках. Он мог бы писать даже грязью, если в том возникла бы необходимость; он твердо знал одно: жить без того, чтобы не писать, он не может.

Огюсту было легко с Ренуаром. Они происходили примерно из одной среды, и оба редко вступали в споры. А вот другие… Огюст улыбнулся про себя.

Фантен старался перекричать всех:

— Семеро отверженных. Прекрасно. Прекрасно. — Он склонился над списком отвергнутых Салоном. — Легро, Далу, Мане, Дега, Барнувен, Ренуар и я[26]. — Он весь сиял от удовольствия. — Значит, я был прав, когда говорил всем, что Салону нужны только слащавые подделки под искусство.

— И тем не менее, — прервал его Мане, — Салон пользуется авторитетом. Я бы выставлялся в Салоне, если бы приняли.

Ренуар подтвердил:

— И я. — Далу и Легро тоже согласились, но Дега не проявил интереса, и Огюст тоже помалкивал.

— Как бы там ни было, — сказал Фантен, — никого из нас они не выставляют.

— Что ж, дело привычное, — сказал Мане. — Меня отвергали и раньше.

— Но не имели права. Подумать только, тебя! — сказал Фантен. — Да ты на голову выше всех нас!

— Как ни странно, — отозвался Мане, — возможно, ты и прав. Что вы предлагаете?

— По-моему, дело не в том, выставляет ли нас Салон, — объявил Фантен. — Важно, чтобы мы где-то выставлялись, чтобы наши работы видели.

— Может, основать собственную Академию художеств? — сказал Дега.

— Это ни к чему, — сказал Фантен, — но ты бы хоть высказался, какие картины выставлять.

— Это бесполезно, — ответил Дега. — Мы не можем руководствоваться мнением художников. Художники не ставят друг друга ни во что.

Фантен спросил:

— Разве ты не хочешь, чтобы публика увидела твои картины?

— Не уверен, что хочу, — ответил Дега. — В живописи нельзя полагаться на случай. А при такой выставке все будет зависеть только от случая.

Фантен повернулся к молчавшему Огюсту:

— А ты что скажешь, Роден? Ты хочешь, чтобы тебя увидела публика?

— Да, — сказал Огюст, — когда у меня будет что-нибудь закончено.

— Закончено. — Ренуар пожал плечами. — У меня всегда есть что-нибудь законченное. — Он сидел, облокотившись на мраморный столик, и, пока остальные спорили, рисовал что-то на старой газете.

Огюст пояснил:

— Но я хочу, когда закончу, быть действительно довольным работой.

— Господи! — воскликнул Дега. — Чего еще захотел! Да он сошел с ума!

— Ничего подобного. Я почти всегда недоволен своей работой, — ответил Огюст. — А стоит ли выставлять, если сам недоволен?

— А публика, — сказал Дега, — все равно только тогда и воздает должное художнику, когда он уже на том свете.

— Значит, выход у нас один — забиться в угол и молчать? — спросил Фантен.

Дега ответил:

— Что ж, ты лучше всех изучил Лувр. Должен бы уразуметь, что живопись — это не скачки с препятствиями.

Фантен покраснел, но, увидев, что все остальные напряженно ждут ответа, решительно заявил:

— Надо устроить собственную выставку.

— Самим? — Дега был потрясен. У него был такой вид, словно кто-то потребовал от него повторить подвиги Геркулеса.

— Да нет, не самим, — сказал Фантен. Теперь он обращался к остальным: — Но если мы поднимем какой следует шум, то может дойти и до Наполеона.

— До новоиспеченного императора, до этого нувориша? — издевался Дега.

— Я не собираюсь выступать в его защиту, но он наша единственная надежда, — крикнул Фантен.

— Единственная надежда, — повторил Дега. — Это наша выдающаяся личность, он превратил нашу империю в земной рай. Империю, которую породил революционный дух,