Звенящие кедры России - Владимир Николаевич Мегре

– По сокращению или выгнали?

– Сам рапорт подал, не выдержал.

– Чего?

– Песня, знаешь, есть такая. Слова там: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом».

– На тебя покушаться стали? На твою жизнь? Стреляли в тебя, мстили за что-то?

– В офицеров часто стреляют. Во все времена шли офицеры на встречу с пулями. На защиту тех шли, кто за ними. Шли, не подозревая, что их сердца под прицелом и выстрел смертельный будет произведён с тыла. С точностью. Разрывной. И прямо в сердце.

– Как это?

– Помнишь времена доперестроечные… Праздники – Первое мая, Седьмое ноября; огромные колонны людей, кричащих «ура», «слава», «да здравствует» …

Я и другие офицеры, не только из КГБ, гордые были тем, что являемся щитом для этих людей. Оберегаем их. В этом заключался смысл жизни большинства офицеров.

Потом перестройка, гласность. Другие возгласы стали раздаваться. И оказывается, сволочи мы, офицеры КГБ, палачи. Не тех и не то защищали. Те, кто в колоннах под красными знамёнами раньше шли, в другие колонны построились, под другими знамёнами ходить стали, а виновниками нас определили.

Жена у меня, на девять лет младше, красавица… Любил её… Да и сейчас люблю. Она гордилась мной. Сын у нас родился, единственный. Что называется – поздний ребёнок. Семнадцать ему сейчас. Он тоже мной вначале гордился, уважал.

Потом, когда началось всё это, жена молчаливой стала. В глаза не смотрит. Стыдиться жена меня стала. Я рапорт подал, в охрану коммерческого банка перешёл. Форму подальше спрятал. Но немые вопросы висели всё время в воздухе и у жены, и у сына.

А на немые вопросы ответить невозможно. Ответы они видели на страницах газет, с экрана телевизора. Оказывается, кроме как дачами собственными да репрессиями, мы – офицеры – ничем и не занимались.

– Но ведь шикарные дачи военачальников по телевизору действительно показывали, натуральные, нерисованные.

– Да, показывали, натуральные, ненарисованные дачи. Только дачи эти курятником жалким покажутся по сравнению с тем, что теперь имеют многие из кричавших обвинения в адрес владельцев этих дач.

Ты вон теплоходом владел. И намного большим, чем дача генеральская. А ведь этот генерал сначала курсантом был, окопы рыл. Потом лейтенантом из казармы в казарму кочевал.

А дачу, дом ему, как и всем, для своих детей хотелось иметь. И кто знает, сколько раз ему приходилось вскакивать ночью из тёплой постели той самой дачи, чтобы оказаться в полевых условиях.

Раньше на Руси ценили офицера. Поместья жаловали. Теперь решили, что и дачки с пятнадцатью сотками земли для генерала много!

– Раньше по-другому все жили.

– По-другому… Все… Но обвиняли, среди прочих, в первую очередь непременно офицеров.

На Сенатскую площадь офицеры вышли. О народе думали. Офицеров этих на виселицу потом, в рудники, в Сибирь. Никто на их защиту не встал.

За царя, за Отечество в окопах с германцами сражались. А в тылу уже готовили для них встречу революционные патриоты, вгоняя в затворы пули для их сердец, пострашнее свинцовых.

«Белогвардейцы, изверги», – так называли вернувшихся с войны офицеров, попытавшихся навести порядок. Кругом хаос, всё рушится. Все прежние ценности – материальные и духовные – сжигают, топчут.

Трудно им, тем офицерам, было. Вот и шли они, надев форму офицерскую на чистое бельё, в психическую атаку шли. Знаешь, что такое психическая атака?

– Это когда пытаются испугать противника. Я в кино видел. В фильме «Чапаев» белогвардейские офицеры строем идут, а по ним из пулемётов строчат. Они падают, но ряды снова смыкают и идут в атаку.

– Да. Падают и идут. Но дело в том, что они не атаковали.

– Как это, зачем же тогда шли?

– В военной практике итогом, целью любой атаки является захват или физическое уничтожение противника и желательно с наименьшими потерями атакующих. Идти на пулемёты укрывшихся в окопах можно было только в том случае, когда сознательно или подсознательно поставить иную цель.

– Какую?

– Может быть, действуя вопреки логике военного искусства, ценой своей жизни показать, призвать стрелявших одуматься, убивая их, идущих, понять и не стрелять в других.

– Но тогда их смерть похожа на смерть распятого на кресте Иисуса Христа?

– Похожа. О Христе мы ещё как-то помним. Безусых корнетов и генералов, идущих в этом строю, забыли. Может быть, и сейчас их Души, одетые в чистое бельё и форму офицерскую, стоят перед выпущенными нами пулями и просят, взывают одуматься.

– Почему к нам взывают? Нас, когда в них стреляли, ещё и не было.

– Тогда не было. Но пули и сегодня летят. Новые пули. Кто, если не мы, их выпускает?

– Действительно. Летят же пули и сегодня. И чего они столько лет всё летят? А из дома ты зачем ушёл?

– Не выдержал взгляда.

– Какого?

– Телевизор смотрели вечером. Жена на кухне была. Мы с сыном вдвоём смотрели. Потом одна из этих политических передач началась, о КГБ говорить стали. Понятно, поливали смело. Я газету специально взял. Вид сделал, что читаю, будто неинтересно это мне.

Хотел, чтобы сын переключил на другую программу. Политикой он совсем не увлекался. Музыку любит. А он не переключает. Я газетой пошелестел, украдкой на него смотрю. И вижу – сын мой в кресле сидел, руки его в подлокотники вцепились так, что белыми стали. Сам не шелохнётся.

Я понял – он не переключит. Ещё сколько мог, держался, закрывшись газетой. Потом не выдержал, смял газету, отбросил её в сторону, резко встал и сказал, выкрикнул: «Ты выключишь наконец? Выключишь?»

Сын мой тоже встал. Но к телевизору он не пошёл. Стоит мой сын напротив меня, смотрит мне сын в глаза и молчит. А по телевизору продолжают… А мой сын смотрит на меня.

Ночью я им записку написал: «Ухожу на некоторое время, так, мол, надо». И ушёл навсегда.

– Почему навсегда?

– Потому…

Мы долго молчали. Я попытался поудобнее устроиться на фанерке и вздремнуть. Но он снова заговорил:

– Значит, Анастасия говорит: «Перенесу людей через отрезок времени тёмных сил? Перенесу, и точка!»

– Да, говорит. И верит сама, что это получится у неё.

– Полк бы ей отборный. Я солдатом пошёл бы служить в этот полк.

– Какой полк? Не понял ты. Она же насилие отрицает. Она убедить как-то хочет людей. Лучиком своим пытается что-то сделать.

– Думаю, чувствую, она сделает. Многие захотят быть Лучиком её