Смутное время - Николай Иванович Костомаров

вступали в ополчение. Уже 7-го апреля, как видно из надписей на грамоте, были в Ярославле бояре: Василий Петрович Морозов, Владимир Тимофеевич Долгорукий, окольничий Семен Головин, князья Иван Никитич Одоевский, Петр Пронский, Петр Барятинский и другие. Минин значился между ними выборным человеком всей земли; за его безграмотством подписывался Пожарский.

В Казани Биркин с Шульгиным не успели произвести того, чтобы Казань не послала вовсе людей: казанцы хотели идти, и Биркин сам повел их, но в дороге настраивал их против Пожарского и Минина. Шедший с ним татарский голова Лукьян Мясной не потакал Биркину, и оба они были во взаимной вражде. Казанцы пришли в Ярославль. Биркин, как начальник одного из собравшихся в Ярославле ополчений, стал добиваться участия в совете, а Минин, как личный его враг, вооружал против него бояр и дворян, – и Биркина не допускали в совет. Тогда Биркин ушел назад, за ним пошли казанцы; остался только Лукьян Мясной и с ним немного людей.

II. Деятельность троицких властей. – Медленность Пожарского. – Сношения с Новгородом. – Беспорядки в ополчении. – Скудость средств. – Гибель псковского вора. – Покушение на жизнь Пожарского. – Бегство из-под Москвы Заруцкого. – Поход Пожарского из Ярославля. – Пожарский у Троицы

Троицкие власти беспрестанно сносились с Пожарским, сообщали ему известия о том, что делается на Руси, оживляли добрыми вестями, извещали, что города Серпухов, Калуга, Тула, Рязань, Торжок, Старица, Ржев, Погорелое Городище и Тверь не захотели признавать нового вора. Их желание было соединить Трубецкого с Пожарским, и они в своих грамотах к Пожарскому уверяли, что Трубецкой целовал вору крест только неволею, а теперь готов соединиться и вместе промышлять над врагами. Но желания троицких властей были против намерения собрать из городов выборных, которые прежде всего избрали бы нового царя. Они находили, что прежде всего лучше освободить Москву, прогнать чужеземцев, искоренить внутренних врагов, а потом уже избирать государя. Они убеждали не медлить, идти скорее под Москву, пока поляки не привели туда новых сил.

Но Пожарский, по выражению летописца[1042], многомолебное писание от обители в презрение положил; он не считал возможным отважиться идти под Москву с малыми силами, оставался в Ярославле, ждал денег, ждал ратных и выборных людей, а между тем отправлял отряды в окрестные города против казацких шаек, которые там бесчинствовали. Один отряд прогнал их из-под Антоньева-Бежицкого монастыря, другой – из Пошехонья. Очистили от казаков Углич и Переяславль[1043].

В то же время Пожарский сносился с Великим Новгородом, и так как этот город со всею землею, как бы то ни было, составлял часть русской державы, то Пожарский в начале мая послал туда Степана Лазаревича Татищева пригласить и оттуда выборных, как из прочих земель; он просил сообщить ему обстоятельно: на чем состоялся договор со шведами? Новгородский владыка прислал ему список с договорной грамоты. Пожарский велел этот список переписать и разослал по городам для земского обсуждения. В июле Новгород отправил не выборными для совета, а послами – важищенского игумена Геннадия и князя Федора Оболенского. Они извещали, что шведский король Карл умер и завещал шведское королевство Густаву-Адольфу, а новгородское – королевичу Филиппу, который скоро прибудет в Выборг. Они приглашали Пожарского быть с Новгородом в общей любви и совете, а также похотеть на все государства Российского царствия королевича Филиппа.

– При прежних великих государях, – отвечал Пожарский, – приходили послы от других государств; ныне пришли вы, послы от Великого Новагорода; а Великий Новгород искони, как начались государи на Российском государстве, от Российского государства отлучен не был; и теперь надобно, чтобы Новгород был по-прежнему с Российским государством. Мы уже искусились: не учинилось бы снова так, как с польским и литовским королем. Польский король Жигимонт хотел дать на Российское государство сына своего королевича и не дал; а чего наделали польские и литовские люди – вам самим известно! И шведский король Карлус хоть и хотел отпустить на Новгородское государство сына, однако вот уж близко года прошло, а королевич в Новгород не бывал.

Федор Оболенский уверял, что «шведский королевич Карло-Филипп Карлович отпущен в Новгород из Свеи вскоре после договора с новгородскими людьми, но ему в дороге учинилась весть, что короля, его отца, не стало, так он воротился с дороги и мешкал по своей вере для погребения; а тут, когда учинился королем брат его Густав-Адольф, так датский король войну всчал, и королевич Карло-Филипп затем позамешкал, что вместе с братом своим Густавом промышлял против датского короля, и многих людей датских побил, а теперь, как они учинились с датским королем в миру, так королева свейская мать и король Густав-Адольф отпустили королевича Карла Филиппа, и он наверно пришел на Иванов день в Выборг и уж наверное на Петров день там будет. От свейского королевства не чаем того, что учинил над Московским государством литовский король».

Пожарский сказал: «Мы все у милосердого Бога милости просим и хотим, чтобы нам всем, людям Московского государства, быть в соединении и брать на Московское государство в цари государского сына, только бы он был в греческой православной вере, а не в иной какой-нибудь, которая вера с нашею православною не состоится. Когда шведский королевич будет в нашей православной вере, тогда мы тотчас выберем от всего Российского государства честных людей, которые будут годны к такому великому делу, и дадим им полный наказ о государственных и о земских добрых делах говорить и становить, как государствам быть в соединеньи, а теперь послов в Свею об этом посылать нам нельзя; были посланы какие люди к польскому королю, боярин, князь Василий Васильич Голицын со товарищи: вот держат их в неволе, и они погибают в чужой земле от нужи и бесчестья!»

Новгородские послы сказали: «А что же себе за пользу тем учинил польский король? Вы разве не стоите против него в собраньи?»

Пожарский сказал: «Был бы у нас такой столп, как Василий Васильевич Голицын, – все бы его держались; а я к такому великому делу мимо его не принялся: меня ныне к этому делу сильно приневолили бояре и вся земля. Видя, что учинилось с литовской стороны, нам не посылать послов в Свею, и мы не захотим на наше государство государя не нашей православной веры греческого закона». «И мы, – отвечали новгородцы, – не отпали от истинной веры; если королевич не захочет быть в православной вере греческого закона, то мы с вами хотим помереть за нашу истинную веру и не примем ни за что государя не нашей веры; и не токмо с вами, бояре