Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

А эта чуть-чуть, одними только пальчиками похлопывала по одеялу и все с той же спокойной радостью в глазах смотрела перед собою, не вглядываясь в людей, а губы слегка вздрагивали, готовые к улыбке.

Я отчего-то опечалилась за ту, в джинсах, с мальчиком на коленях, представила, как, наверное, однажды она с радостным изумлением поняла, что станет матерью, а может быть, ждала этого и готовилась. А потом — первый толчок в бок, еще робкий, неуверенный, едва ощутимый, и с этого дня она уже постоянно и терпеливо ждала его, тревожилась затянувшимся спокойствием, а почувствовав биение зародившейся жизни, замирала в нежной радости, вся сосредоточившись только на этом.

Представилось, как день ото дня она делалась спокойней в походке и в движениях — осторожных и плавных, одежды свободней… Как застенчиво и счастливо улыбалась оттого, что ей уступают место, оказывают внимание. И за все это, за любовь и ласку, она скоро подарит миру человека, в муках произведя его на свет.

Женщины-матери могут понять то состояние, которое и словами-то невозможно передать, тот момент, когда молодая мать впервые будет кормить свое дитя грудью. Теплое материнское молоко, способное малюсенькое, беспомощное существо насытить, наделить силой и здоровьем на всю жизнь, начавшееся копиться, наверное, с того самого момента, когда это существо только-только зародилось, — стронулось, заструилось по жилочкам, и когда запричмокивал малюсенький ротик, сжимая сосок десенками, заструилось сильнее, не прерывая свой ток, чтобы насытился маленький человек, легче перенес бы, как сейчас принято выражаться по-научному, адаптацию в этом неспокойном мире, вдыхая загрязненный воздух, засыпая под грохот современной техники, в синтетической рубашечке и ползунках… И, наверное, всякий раз потом, кормя ребенка грудью, она переживала трепетное состояние нутра, переживала глубокое удовлетворение от состояния, что она — мать, что она кормит Дитя своим целительным молоком, что через него она передаст ребенку доброту, силу, нежность и здоровье. Я даже представила, как, накормив ребенка, она осторожно уложила его в кроватку, такого тепленького, такого родного, ласково осмотрела и распрямилась, глубоко, успокоенно вздохнула и, затенив свет, взялась за отложенные на вечер дела…

И, конечно же, если бы не пачка сигарет, торчавшая из кармана ее куртки, у меня не возникла бы мысль, что она может курить, быть грубой или несправедливой… Это же мать!

И все-таки что-то царапнуло по сердцу. За ту, в пушистой шапочке, было спокойно — у нее светло на душе. А за эту тревожно, боязно: не поколебалось ли в ней чувство материнства в самой первозданной сути его, и она растворилась, обезличилась в людском потоке, добровольна одевшись в эту «униформу» — джинсы и куртку…

Я постаралась отвлечься от раздумий, начала наблюдать за пассажирами. И с удивлением отметила, что, оказывается, не я одна выделила радостным вниманием молодую мать в белой шапочке. Пожилые женщины смотрели на нее ласково, с притухшей спокойной уже печалью по своей молодости — у них уже все позади, все в памяти, они смотрели на нее, как на ангела во плоти. Молодые женщины и девицы посматривали в ее сторону с удивлением и плохо скрытой завистью, другие — скептически, с ужимками, подумаешь, фифочка! Однако, не замечая за собою, приводили в порядок небрежные прически, поправляли шапки, одежду.

А мужчины, кажется, все, без исключения, пожилые и молодые, смотрели на величественно-женственную молодую мать с радостным удивлением и вроде бы вовсе не замечали ту, в джинсах — она привычная, таких много.

А я все переводила взгляд с одной на другую и все старалась понять: почему они, живущие в одно время, почти одного возраста, такие разные? В облике и поведении? Ведь материнство — это, наверное, единственное и ни с чем не сравнимое состояние женщины, которое создает единый образ — образ матери…

Вспомнился рассказ о молоденькой учительнице, которая непослушному ученику велела прийти в школу с мамой. И она явилась, только учительница не могла определить, кто это: папа или мама? Сказав о плохом поведении сына, распрощалась. Но мальчик продолжал нарушать дисциплину в классе, тогда она велела ему прийти с папой — та же история! И тогда учительница решила вызвать его родителей. И когда они пришли, учительница, сильно смущаясь, спросила: «Кто из вас папа, а кто мама?» Если это и выдумка, то выдумка горькая.

Я не знаю почему, но вышла из вагона вслед за матерью с ребенком на руках, прошла к эскалатору, остановилась ступенькой ниже, и мы двинулись вверх. Внутренне успокоившись, что мать с ребенком утвердилась на подрагивающей лестнице-чудеснице, посмотрела на встречь идущую, и поразилась: люди, двигающиеся навстречу, будто по команде: «Равнение налево!» — поворачивали головы в сторону молодой матери в белой пушистой шапочке, устремляли на нее завороженные взгляды и с сожалением провожали ее, такую светлую, такую непорочно-чистую русскую мадонну…

ОЧЕРКИ

Я не смогла сказать: «Прощай!..»

«…Милая! Спасибо, что заглянула на секунду! Спасибо! Я уже и не думала, что свидимся… все, как во сне…»

Многое в жизни было, как во сне. С тех пор, как я уехала со своей милой родины, стала редко бывать там — постоянно мечтала и надеялась, намечала себе: вот высвобожусь от дел, не терпящих отлагательств, выкрою себе «окошко», соберусь и поеду, непременно поеду. Побываю в городе, где родилась, похожу по улицам и переулкам, где день за днем, год за годом проходило мое детство и все, с ним связанное, где прошла юность, началась молодость, где познала я муки и радости…

Я убеждала себя: ничего интересного и веселого меня там не ждет. Одна печаль воспоминаний, но зато все, даже земля под ногами — до сердечной тоски родное, незабвенное и неистребимое — все это мое. Дороже нет!.. В современном понятии чувство это называется ностальгией. Но это определение никак не согласуется с моей тоской, с моим чувством. Мое чувство тоски по родине совсем иное: увижу ее во сне — весь день как блаженная. Воспоминания даже о самой малой малости из того, что с нею связано, так бередят мою душу, что уж и не сидится и не лежится, тоскливый туман застилает глаза, а сердце сжимается от озноба, то распирает его до предела и легким бывает трудно распрямиться, чтоб перевести дух, выровнять дыхание.

Со временем, особенно после тяжелых болезней, коих я пережила немало, когда сделалось рискованно загадывать что-либо даже на ближний день, начинаю страдать от все разрастающегося предчувствия чего-то убийственно-страшного,