Он просил говорить шепотом. Громкое дело о тихом насилии в семье Пелико - Каролин Дарьен

этот путь до конца, даже если цена окажется непомерно высокой. Пока идет процесс о таких тяжких преступлениях, как неоднократные изнасилования, я чувствую себя невыносимо одинокой, словно крохотная птичка, раздавленная грузом этого дела. Я не ищу себе оправданий за то, что ничего не замечала. Но вина за недостаток проницательности гложет меня, у мамы провалы в памяти продолжались, а я не настояла на том, чтобы выяснить их причину. В глубине души я злилась на себя за свою доверчивость.

Более того, мне есть что еще рассказать судье о тех обстоятельствах, которые тревожили меня и не давали покоя. Я всеми силами хочу, чтобы она поняла: мы, его дети, тоже стали жертвами манипуляций отца. Как мы могли заподозрить, что он большую часть времени лгал нам? Что лицедейство было его второй натурой? Как нам было отличить притворство от искренности, распознать его искусную игру? Неужели нескольких недель, которые родители провели в нашем доме, хватило бы, чтобы разоблачить его?

Я решила сообщить судье и о другом важном событии, произошедшем в августе 2019 года.

Тогда мне сделали третью экстренную операцию по женской части. Я с трудом восстанавливалась.

Эта беда не отступала и не заживала уже пять месяцев. Ни один из трех хирургов не смог объяснить мне причину болезни. Я страдала молча, ощущая себя беспомощным инвалидом. Теперь же меня терзает вопрос: что, если между моей болезнью и двумя обнаруженными снимками с моим участием действительно есть прямая связь? Только за то лето мне пришлось перенести две срочные операции с интервалом в три недели.

Утром в субботу десятого августа я находилась на больничном после очередной операции. На прикроватной тумбочке зазвонил телефон. Было без четверти одиннадцать. Я практически не спала, настолько сильной была боль. На экране высветился номер отца, и я увидела целых четыре пропущенных вызова от него и текстовое сообщение: «Пожалуйста, СРОЧНО перезвони мне. Это очень важно». По своей наивности я решила, что отец просто хочет со мной пообщаться, но, когда он взял трубку, услышала, как тот торопливо произнес: «Прости, я знаю, что не вовремя, но мне нужна твоя помощь».

Далее он завел хорошо знакомую мне песню о том, что ему срочно нужны сто евро, чтобы пополнить банковский счет. Он пояснил, что потратился, когда в июле к нему приехали трое внуков, включая моего сына Тома. И это навело меня на мысль, что, похоже, в моей семье никогда не относились ко мне как к ребенку. Я всегда должна была помогать отцу, решая подобного рода проблемы. В тот момент он разозлил меня, пытаясь опять поменяться ролями: «Просто не хочу особо беспокоить твою маму, она и так вся на нервах. Не надо ей ничего говорить, я и сам как-нибудь разберусь…»

Он вновь позвонил именно мне, а не Флориану или Давиду. Он прекрасно знал, что я не откажу ему в этой услуге и не задам лишних вопросов. Все как всегда. Я не в силах сказать ему «нет», заставить его самого отвечать за свои поступки. И он это прекрасно осознавал. В этом и кроется суть манипулятора. Ты понимаешь, что тобой манипулируют, ощущаешь давление, но не можешь вырваться из-под чужой власти. У меня не хватало сил вступить в открытый конфликт, и в итоге я согласилась перевести деньги. Стараясь сохранить внешнее спокойствие, внутри я кипела от негодования.

Спустя десять минут отец позвонил снова:

– Каро, мне не хватает денег, нужно еще сто двадцать евро. Если можешь, переведи их поскорее…

Я буквально онемела от такой дерзости. Я после операции, а он звонит лишь затем, чтобы выманить у меня деньги под каким-то невнятным предлогом? Это было не впервые, и мне давно следовало бы привыкнуть, но к подобной наглости привыкнуть невозможно. Телефон зазвонил вновь – третий раз за последние двадцать минут.

– Каро, я тут подумал… Лучше сто сорок, пока не получу пенсию.

– Знаешь, я не банк.

– Но сделай одолжение. Ты же можешь мне помочь, верно? Сделай это хотя бы ради матери. Не стоит ее этим тревожить. Я ведь все верну тебе.

Я бросила трубку, сжав кулаки, сердце бешено колотилось. Отец умел заставить меня почувствовать себя виноватой. И ему снова удалось! На следующий день я написала ему, что возвращать деньги не нужно. Он, разумеется, даже не стал возражать. В последующие недели я отдалилась от родителей. Но в конце августа мы встретились на дне рождения Давида. Отец держался со мной холодно, назвав мое поведение «недопустимым». Это уже переходило все границы. Спустя несколько дней я позвонила маме и рассказала ей все. Мне надоело быть родителем для них.

Судья выслушала меня внимательно, спросив, не хочу ли я что-то добавить.

– Да. Моя девятилетняя племянница Саша, одна из двух дочерей Давида, после ареста деда поделилась странным воспоминанием. Она рассказала, как однажды утром во время февральских каникул 2019 года видела бабушку лежащей на спине с раскинутыми руками. По ее словам, она так крепко спала, что не реагировала на обращения. А дедушка велел ей оставить бабулю в покое. В тот день мама проснулась лишь к полудню, что совсем на нее не похоже, особенно когда у нее в гостях внуки.

Перечитав протокол допроса, я поставила подпись. На основе моих показаний отец будет допрошен повторно. Я понимала, что была к нему беспощадна. Но впервые мне стало ясно, какое у меня к нему отношение. Я хотела сорвать завесу с его многолетних манипуляций.

Когда я вышла из кабинета судьи, мама даже не посмотрела на меня. Я понимала, что она психологически не способна принять эту ужасающую правду и посмотреть ей в глаза. Для нее это было непосильным бременем. Она пыталась убедить себя, что человек, которого она любила столько лет, не мог быть всегда таким извращенным сексуальным преступником, и искала ему оправдания.

На вокзале каждая из нас села в свой поезд до Парижского региона, словно наши пути окончательно разошлись. Покрывшись липким потом, я ощутила себя сломленной. Мне стало стыдно за то, что я любила отца – человека, которого, как мне казалось, я знала.

17 декабря 2020 года, четверг

Мы с мамой отдалились друг от друга еще сильнее. Должно быть, она не в силах даже допустить мысль, что я тоже могла стать жертвой отца. Для нее это нечто немыслимое, и я могу понять ее чувства. Но мне больно, что она не считается с моими сомнениями, не слышит моей боли и гнева. Мама настойчиво повторяла, чтобы я не терзала себя, ведь у меня