Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

До меня донесся голос тети Нюры Исуповой:

— Роман-то две ночи дома не ночевал перед тем. Ефим с Фаиной беспокоились, разыскивали его, ночей не спали, спрашивали у всех, не видел ли кто. Вчерась Ефим отправился в деревню. Им и невдомек поглядеть на сеновал-то…

К нам подошел дядя Володя Князев и начал прогонять нас домой:

— Ступайте, ступайте! Нечего вам тут делать! Марш все отсюда! Тут горе, а не спектакль…

Вскоре после этого Блиновы продали корову, сломали сеновал и тогда у них появилась коза — единственная на всей нашей улице. Была она рогатая, бодучая и тощая. Люди кляли ее, звали деревянной скотиной и как могли оберегали от нее огороды и палисадники.

После смерти единственного сына зажили Блиновы вовсе отчужденно, на особицу. В тот же год они начали строить новый дом и разводить сад.

Блиновы были уже немолоды, нигде не работали, видимо, вышли на пенсию. Каждое лето они выращивали лук, очень много луку. В начале лета — ботун, потом репчатый, затем опять ботун. Корзинами носили его на базар продавать. Случалось, и мы покупали у Блиновых лук, если к той поре не поспевал еще свой, а мать затевала стряпать луковые пироги.

Фаина выносила пучок луку, перевязанный мочалкой и подвешенный на крючке безмена, показывала, сколько его тут, брала деньги, отдавала лук и, ни слова не говоря, закрывала плотную дверь ограды.

Никто не сердился на Фаину. Все знали, что после смерти Романа она совсем разучилась разговаривать.

На улице Фаина показывалась редко. Ее можно было увидеть с двумя огромными, связанными полотенцем корзинами, в которых густой щетиной зеленело сочное луковое перо: Фаина шла на базар. В другое время большущими крашеными ведрами-бадьями Фаина носила из колодца воду. Воду в ведра наливала она вровень с краями, в каждое ведро опускала по деревянному крестику из лучины, чтобы вода не плескалась, и, ссутулившись под тяжестью, твердо, чуть покачиваясь, шагала. Коромысло при каждом ее шаге поскрипывало, будто жаловалось, и нам казалось, что земля прогибается под ногами Фаины.

Воды она носила много, раз по двадцать иной день ходила. Раньше, завидев Фаину, выходившую из ограды с пустыми ведрами, мы бежали к колодцу и спешно считали на колодезном срубе, сколько бревен до воды. Когда Фаина уносила воду в последний раз, мы снова бежали к колодцу, снова считали бревна и после с тревогой и удивлением рассуждали о том, что так вот когда-нибудь Фаина выносит из колодца всю воду. Теперь, завидев Фаину с ведрами, мы все равно бежали к колодцу, по старой привычке считали бревна, не скрытые водой, но, пока она носила воду, от колодца не отходили, по очереди крутили ручку — помогали вытягивать тяжелую бадью.

Время шло, а горе Фаины не убывало, и даже нам, ребятишкам, было больно глядеть на нее, согнувшуюся от тоски и тяжести.

Огород у Блиновых был загорожен высоким плотным забором из заостренных на концах досок. В каждый заостренный конец Ефим вбил по большому кованому гвоздю, и этот частокол из гвоздей возвышался вторым этажом над деревянным забором. Когда я глядела на этот забор, мне почему-то думалось, что Ефим хотел отгородиться не столько от воров, сколько от беды, которая после смерти Романа могла в любое время явиться сюда снова.

РУФОЧКИНА СВАДЬБА

Последний дом в сторону оврага, о котором мы знали все, что доступно знать ребятишкам, был дом Чернобровых. Самого Черноброва все называли доктором или по имени-отчеству, потому как работал он фельдшером «скорой помощи», человек был известный и всеми уважаемый. Иосиф Григорьевич всегда разъезжал на лошади: летом в плетеном тарантасе, зимой в кошевке. Посматривал на всех свысока, поблескивал стеклами пенсне, отчего казалось, что Иосиф Григорьевич постоянно думал о том, как лучше и быстрей вылечить всех больных на своем участке, и люди уважали его за это еще больше.

Анна Ивановна, жена его, полная высокая женщина, ходила важно, как пава, никогда и никуда не торопилась. Всех она жалела, нищим подавала милостыню, одевалась чисто и богато — носила кашемировые да сарпинковые юбки. Седые пышные волосы она по-мудреному свивала на макушке. Голос у Анны Ивановны был грудной и мягкий, лицо чистое, белое и уж очень благородное, не как, например, у тети Нюры Исуповой или других женщин на нашей улице.

Как-то тетя Нюра разговаривала с матерью, и в это время мимо прошла Анна Ивановна. Тетя Нюра проводила ее взглядом и восхищенно произнесла:

— Белолица! Ничего не скажешь! А лицо-то у ей, Архиповна, если хочешь знать, конопатое еще пуще, нежели у меня, — тетя Нюра заговорила таинственным шепотом, — только она и утро кажное, и вечером умывается парным молоком, да еще снадобья всякие в аптеке покупает… Время позволяет, дак че не мазаться! — вздохнула она и заключила с легким сожалением: — А нашему брату недосуг.

Мать пожала плечами и никак не отозвалась. А я незамедлительно сбегала к Лизке, все рассказала, и мы тайком тоже стали умываться молоком. С неделю умывались, но какими были, такими и остались, и забросили это дело.

Когда хозяйки утром выгоняли коров и останавливались за линией в ожидании пастуха, Анна Ивановна рассказывала, какие женихи сватают ее дочь, какое приданое она готовит Руфочке.

Рассказывала что у Руфочки одних панталон с кружевами целая дюжина, а есть еще скатерти, шторы, полотенца наволочки строченые… Но тут Анна Ивановна вдруг горестно вздыхала, печалилась лицом и начинала сокрушаться, что, мол, как только Руфочка выйдет замуж, так и погибнет: очень уж она у них нежная.

Мы знали Руфочку. Глаз оторвать не могли, когда она проходила мимо. Руфочка носила высокие, почти до колен, ботинки со шнурком и на высоком каблучке, белое платье с кружевами. Платье это, пышное в подоле, в поясе было так перетянуто, что казалось, Руфочка вот-вот задохнется и погибнет еще до замужества. У Руфочки очень бледное лицо, тоненькая шея. Темные волосы над ушами и надо лбом завиты плойкой и заколоты на макушке. Красивая Руфочка.

Она служила в Госбанке кассиршей. Тетя Нюра Исупова была уверена, что Чернобровы оттого и живут, как баре, что дочь работает в банке.

— Неужели у денег да быть без денег? — Тетя Нюра всем старалась внушить, что, мол, иначе и быть не может, и для большей убедительности припоминала пословицу: — Отсеки руку полокот, которая к себе не волокот!..

Дом Чернобровых по красоте выделялся из всех домов на нашей улице. Окна в резных наличниках, как в