Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

битвы. Цифры торжествовали, цифры неистовствовали – цифры ожившие, цепкие. И вдруг голос, произносивший данные для стрельбы, сменился другим: «Лозенко, ты в землянци брав почату пачку махорки?» – «Ну, брав, а ты хиба не брав у мене?» – И снова командирский голос, выкрикивающий данные, и второй, повторяющий их.

А в это время бомбардировщики кружились, выискивая цели. Невтулов побежал на огневые позиции.

– Огня не прекращать при любых условиях! – крикнул он командиру первой батареи.

– Есть не прекращать огня, – ответил лейтенант, командовавший батареей.

Два «Юнкерса» над огневыми позициями перешли в пике. Зенитные учетверенные пулеметы пускали по ним очередь за очередью.

– Смело пикируют, – сказал Невтулов, – ничего не скажешь!

– Огонь! – закричал лейтенант.

Трехорудийная батарея дала залп. Грохот залпа смешался с грохотом разорвавшихся бомб. Тучи земли и песка прикрыли артиллеристов.

Утирая потные и грязные лица, они уже вновь зарядили орудия.

– Морозов, цел? – крикнул лейтенант.

– Вполне цел, товарищ лейтенант, – ответил наводчик Морозов, – наша веселей, товарищ лейтенант.

– Огонь! – скомандовал лейтенант.

Остальные самолеты кружили над передним краем. Оттуда слышались пулеметные очереди и частые разрывы бомб.

Артиллеристы-огневики работали со злым упорством, со стремительной страстью. В их слаженных движениях, объединенных братством помысла и усилий, выражалась торжественная мощь общего труда. Тут уже работали не отдельные люди: худой грузин – досылающий, плечистый, низкорослый татарин – подносчик, еврей – правильный, черноглазый украинец – заряжающий, прославленный мастер-наводчик Морозов, – здесь работал один человек. Он мельком глядел на вышедших из пике «Юнкерсов», делающих боевой разворот и вновь идущих на бомбежку батареи, он утирал пот, усмехался, ухал вместе с пушкой, опять делал свое умное, сложное дело, – сторукий, быстрый, неудержимый, смывший благородным трудовым потом все следы боязни со своего лица. Он, этот человек, работал и на втором, третьем орудии первой батареи, и на орудиях второй батареи. Он не останавливался, не ложился, не бежал к блиндажу, когда выли бомбы, он не переставал трудиться под чугунными ударами разрывов, он не останавливался радостно глазеть, когда кричали бойцы, лежавшие в резерве третьей роты: «Подбили зенитчики, пошел книзу, горит!» Он не терял времени, он работал. Для всех этих слитых воедино людей было лишь одно слово: «огонь!» И это слово, соединенное с их трудом, рождало огонь.

И наводчик Морозов, вихрастый, веснушчатый, кричал: «Наша веселей!» А управленцы, наблюдавшие сокрушительную работу огневиков, все сыпали в этот огонь цифры и цифры.

Снаряды начали рваться среди танковой колонны совершенно неожиданно для немцев. Первый снаряд попал в башню тяжелого танка и разнес ее. С наблюдательного пункта видно было в бинокль, как танкисты, высунувшиеся из люков, быстро и юрко прятались в машины.

– Словно суслики в норы лезут, товарищ лейтенант, – сказал разведчик, сидевший на артиллерийском НП.

– Да, действительно похоже, – сказал лейтенант и кивнул телефонисту: – Огуреченко, крути четвертый.

Лишь толстяк, сидевший на головном танке, не спрятался в люк. Он помахал рукой, перетянутой красной ниткой кораллов, словно подбадривал машины, идущие сзади. Потом достал из кармана яблоко и надкусил. Колонна, не нарушая строя, двигалась дальше. Лишь в тех местах, где подбитые машины становились поперек дороги, водители объезжали горящие и разбитые танки. Часть машин, не возвращаясь на дорогу, шла полем.

В двух километрах от укрепленного рубежа танки нарушили походный порядок и пошли развернутым строем. Стиснутые справа лесом, слева рекой, они шли довольно плотной массой в несколько рядов. На дороге горело около двадцати машин.

Огонь русской артиллерии широким веером ложился на поле, танки начали отвечать. Первые снаряды пронеслись над истребителями и взорвались в расположении пехоты, окопавшейся на склоне холма. Затем немцы перенесли огонь выше – очевидно, пытались подавить русскую артиллерию. Большая часть танков остановилась. В воздухе появился «горбач» – корректировщик. Он установил радиосвязь с танками. Радист на командном пункте жаловался:

– Словно молоток мне, товарищи, в уши стучит немец: гут, гут, гут.

– Ничего, ничего, – ответил Богарев, – гут, да не очень.

Бабаджаньян негромко сказал Богареву:

– Сейчас танки пойдут в атаку, товарищ комиссар, я уже эту тактику знаю – в третий раз вижу. – Он приказал по телефону ввести в бой минометы и добавил: – Вот вам и полевая почта в день рождения жены.

– На случай прорыва следовало бы отвести артиллерию, – сказал лейтенант-артиллерист.

Но Румянцев раздраженно возразил:

– Если мы начнем отводить орудия, то немцы наверное прорвутся и погубят дивизион. Разрешите, товарищ комисcap, выдвинуть вперед две батареи и открыть огонь прямой наводкой.

– И немедленно, не теряя секунды, – волнуясь, проговорил Богарев. Он понимал, что наступила решающая минута.

Немцы, очевидно, связали прекращение огня с отходом артиллерии и усилили обстрел. Через несколько минут танки по всей линии перешли в атаку. Они шли на больших скоростях, стреляя с хода из пушек и пулеметов.

Несколько красноармейцев, пригнувшись, побежали от верхнего блиндажа, один из них упал, пораженный случайной пулей, остальные, еще ниже пригнувшись, бежали мимо командного пункта.

Бабаджаньян вышел к ним навстречу.

– Куда, куда? – закричал он.

– Танки, товарищ капитан! – задыхаясь, проговорил красноармеец.

– Что у вас, живот болит? Зачем согнулись? – злобно закричал Бабаджаньян. – Выше голову! Идут танки, их надо встречать, а не бегать, как зайцы. Назад, шагом марш!

В это время гаубицы открыли огонь. Лишь теперь огневики увидели врага. Удары тяжелых снарядов были потрясающе сильны. От прямых попаданий танки расползались, металл корчился, пламя вырывалось из люков, столбами поднималось над машинами. Не только прямые попадания – тяжелые осколки могучих снарядов пробивали броню, калечили гусеницы… Машины жужжали, вертясь вокруг своей оси.

– Неплохая у нас артиллерия, – кричал на ухо командиру батальона Румянцев, – а, товарищ Бабаджаньян, неплохая?!

На всем поле атака танков была приостановлена. Но в той полосе, где проходил большак, немцам удалось продвинуться вперед. Тяжелый головной танк, стреляя из пушки и строча всеми своими пулеметами, ворвался на участок, где засел отряд истребителей. За ним стремительно шли четыре машины.

Огонь артиллерии ослабел: два орудия были подбиты и не могли вести стрельбы, третье прямым попаданием снаряда было совершенно искорежено; санитары унесли тяжело раненных артиллеристов. Тела убитых сохранили в себе устремление боевого труда – люди погибли, работая до последнего вздоха.

– Ну, ребята, пришло время… Горько ли, тошно, – стой на месте! – закричал Родимцев.

Они трое взялись за бутылки с горючей жидкостью.

Седов первым поднялся из ямы. Головной танк шел прямо на него. Пулеметная очередь попала Седову в грудь, голову, и он рухнул на дно ямы.

Игнатьев видел гибель товарища. Над головой его с воем промчалась пулеметная очередь, врезалась в землю, танк прошел совсем близко, он отшатнулся даже; на мгновенье мелькнуло у него воспоминание, как он мальчишкой стоит на станции, куда они с отцом возили